— И каковски моей бедной козке? Кряхти, а вези. По́том, поди, обливается. И некому вытереть пот.
Юрася обогнал её. Вышел.
С подчёркнутым почтением голоснул. Как голосуют все, когда ловят попутку и хотят очень понравиться шофёру. Иначе кто ж тебя подберёт?
Чалдонка крысино шикнула на него, покатила дальше.
С разинутым от удивления ртом Юраня медленно опустил руку, и в три прыжка настиг её, чинно ухватился за багажник. Тормознул.
— Хули!.. ули… ган!.. Бандыт! Чаво нада!? Чаво нада? Моя велсапе!
— Твоя!.. Не наводи хренотень на плетень! Твоего тут только обвислый элеватор. А велосипедио всё-таки, извини, во-он того в кабинке юного пионэрчика-пэрчика. Отдавай смирно, а то наживёшь рак головы!
Деваха разопрело глянула на меня и даже ухом не повела.
— Она мнэ била! — вдруг заверещала трясозадка. — Кров здэлала! — Задрала юбку, тычет в царапушки на синюшных окороках. — Ско-о-око кров!
— Ведро! — подсказал Юрка.
— F,f! Вэдро! Полни!.. Так била!
— То, зеленок, твоя дурца тебя била. Отдавай нашу прялку, — Юрка приподнял велосипед за багажник. — Отдавай и иди. Пожалуйста, покинь арену, отзывчивая! Ну, без шума… Ах ты невезуха какая… Не можешь без шума… И шалунчики пальчики не отлепляются… Совсем замкнуло на чужом…А мы их, извини, культурненько всё же… Ну зачем, двустволочка, ты так грубо заминировалась?[243]
Он стал отлеплять её пальцы от руля.
Девища заверещала:
— Нада бэй рус!.. Крэпко бэй! Иди, рус, на свой Рус!
— Она положила на ваш ух болшой глупизди! — вдруг сказал из-за плетня пожилой грузинец с печальными глазами. С лестницы он обирал яблоки с яблони. Перед ним на суку висела высокая круглая корзинка, куда он складывал яблоки. — Не обращайте вниманию на её злые слова. Кто ещё кроме неё так думает?.. Я долгие годы жил на высылках в Сибири… Все в деревне делились с моей семьёй последней крошкой, мы не слышали от русских ни одного неласкового слова. Я люблю русских, и я хочу, чтоб и они спокойно жили на моей земле. И всегда буду отстаивать это. Каждый же пятый грузин вольготно живёт в России! Ка-аждый пя-ятый! И разве он слышит: «Эй, груз, иди на своя Груз!»? Этой дичи не должны слышать и вы. И я буду делать всё, чтоб вы её не слышали. Вот что запомните, милые горькие мальчики…
— Она сумачечи! — в крике толстуха ткнула пальцем в старика. — Бэй нада рус! Бегай, рус, на твоя Рус!
— Тоскливая ты дурцинейка… — вздохнул Юрка. — Не будь тут русских, когда б ещё, задирчивая, и покаталась на велике? У кого б ляпнула? Второе… Да перестань Россия кормить вас своим хлебом… Да если мы, русские, бросим обихаживать ваши плантации да поля — вы ж без Рус не заскучаете?.. Голодуха не склеит вам коньки?[244] Ферштейн?!
Он бросил отлеплять её пальцы. С кем нюнькаться?
Крепким рывком он в один миг отлучил её от моего бедного велика. Брезгливо чиркнул ладошкой об ладошку: стряхнул с рук налиплый сор.
Затем обстоятельно положил велосипед в кузов, и мы отбыли.
Где-то позади дробно молотил гром свою копну.
— Илья-Пророк катается на грузовом такси, — пояснил Юраха.
— Уж ты и прёшь, стажёрик!
— А ка иначе? Чай пьёшь — орлом летаешь!
И хвастливо запел:
Он потискал мою коленку, свойски подмигнул:
— Антоня!.. Дорогой товарищ Антониони!.. Больше скорость — меньше ям!.. Набираю, приятка, высоту! Сегодня папайя отпустил в первый самостоятельный полёт. Вот возвращаюсь. Веришь, радости полные штаны!
За рулём Юрок царь. Как тут и был. Серьёзный. Важный. Ловкий.
— Папайя вроде доволен своим стажёром, — постучал он себя пальцем в грудь. — Обещает к зиме рукоположить в шофёры. Хлопочет перед директором, чтоб машину готовили мне. На папу грех обижаться.
Вот придумай — не поверят.
По батюшке Юрка — Иванович. И Половинкин — Иван. Так что в любом случае Иванович.
— Половинкин как родной?
— Похоже… Родной папахуля заливает, будто в радиатор. Тебе ли говорить? Вечером приходишь, во пласт лежит наш доблестный Комиссар Чук. Начисто отключён, мухе культурно
Мы на полном газу прожгли бетонный мосток с чёрными чугунными оградками.
Игристо побежали наши плантации.
Вот мы и дома.
У самой дороги по крайним рядам ползала Санка. Корзинка на боку была у неё туго набита чаем.
Увидала нас Санка — вздёрнула к небу кулачки с чайными пуками, бросилась к нам.
— Здравствуйте вам, Саночка Акимовна, — степенно поклонился в окошко Юраша, срезая прыть с бега нашей телеги и эффектно останавливаясь точно возле Санки.
— Мой Боженька! Живой!
Она прижала руки с чайными пуками к лицу и заплакала.
Юрка торопливо выскочил из кабинки, обнял её за плечи, шатнул к себе.
— Ну что ты, малышок, что ты… Всё моё всё при мне… Ничего не потерял… И не потеряю. Могу гарантийную расписку дать.
— Любчик, тебе всё шуточки. А тут голова пухнет со страхов. Поехал… Один… Первый раз… Кругома чужие… грузиньё… Мало ль что в дороге спекётся? Боюсь я вся.
