— Кушяй! F,f, много кушяй! — дребезжал снизу дедок. — Грузины тожэ люди. Развэ мне жалко какой-то там черешни? Кушяй!..
Голос вроде не врал. Мы посмелели, зашелестели.
— F,f, ви нэ знай, пачаму болит голове? Пряме мозги на плэчо… Буль-буль… буль-буль… Что там пэрэливают?
— Что-нить да переливают из пустого в порожнее, — выразил предположение Юрец.
— Да, да, — согласился старик. — Утром пэрэливают… Обэд пэрэливают… Ноча пэрэливают… Бэз виходных… Бэз праздник…
Странно.
У нас в животе с голодухи булькало. А с чего у него в черепушке булькает?
Дед не умолкал. Говорил о себе с насмешкой. Вроде того, что торчит меж людей, как пугало на огороде. Было похоже, скучал он по слову.
— Вы одни живёте? — спросил я.
— Зачэм один? У мне жэна эст. Умни. Говорит: «Иракли, что отдашь — всё твоё, а что не отдал — пропадёт». У мне ничаво не пропадай!.. И нэмножко трудни мой жэна. Легче управлять государством, чэм жэной. Не хотел идти мне замуж. Хотел монашки пойти. Я сказал: «Монахи и монашки — полни ад! А в раю я один». Она пришла ко мне в рай… Э, кошку так лови, чтоб когтем не задэла… Шутит моя кошечка: «Иракли, ти уже стареньки пони, не можэшь ходи на дереву». Я сказал, могу. Принэсу черешни! Сама нарву!.. Нэмножко нэправда будэт… Нэмножко хвастливи я… Но чито делать? Горбатого могила исправит, иногда и она бессильни… F,f,bxt,j[101]… Ви мои руки. Спасайте стареньки пони. Нарвите мне полни шапку! Полни!
Эвва! Полно спать, пора на тот свет запасать!
Дед сгрёб с себя малахай, всем сторонкам помахай. Опустил уши, связал ботиночные шнурки с металлическими наконечниками.
Мы в темпе насандалили ему черешни с пузом. Горушкой!
Дед ликующе держал шапку за связанные шнурки, как ведро за дужку. Алые ягоды горели весёлым костерком.
Из кустов выбежала курица, Парашка в белой рубашке. Сломила голову набок, посмотрела на черешню и обомлело пропела:
— Ко-о-око-ко-о-о!
Похвалила черешню. А может, заодно и нас?
Мы деликатно засобирались уходить.
Пока бабка не расколола своего удалика, надо отчалить.
— Оставайтесь. Кушайте эщо! Эщо!
— Нет, нет. Спасибо Вам большое.
Мышку на перину укладывали, а её тянуло в норку. Норка была ей родня.
Мы простились с дедом за ручку и в путь.
Теперь ехалось ещё резвей, ерепенистей.
С черешни меня повело на стишата.
Я дуря запел-заорал, что катилось на ум.
Ат, дичь вислоухая! Натурально перекушал дядя черешенки.
Юрке тоже захотелось попеть. И он затянул своё:
Нарастал угорышек.
Дорога вырублена в скалах. Глянцевито-чёрной спиралью тужится-ползёт в солнечную прохладу небесной сини.
Мимо прохлопал форсун на козе с моторчиком. Нам включать нечего. Прилипли к попутке полуторке. На перевале отпали.
Дальше катился спуск. Пологий, долгий, без поворотов.
Дед говорил, что море за горой.
Мы вслушиваемся.
Где-то впереди неясный, тусклый шум. Вроде тяжело дышал подбитый зверь.
— Море? — спросил я Юрчика.
— Ну! Аря-ря-ря-а! Покажем товарец лицом!
Он широко раскинул руки, будто для объятий, готовый принять всё море.
Я ловлю себя на том, что с завистью гляжу, как Юрка отпетым варягом садит без рук.
— Ты так сможешь? — наводит ехида справку.
— Так и любой дундук сможет.
— А ты?
— А мне неохота.
У него велик новый. А моё переднее колесо перевязано проволокой, точно человек с флюсом платком. Колесо и охает, и хромает. Отпусти руль — тут же кувырок дашь!
Я отвернулся от насмешника.
По старой привычке пялюсь на свои следы. На пыльную обочину низались лысые узкие отпечаточки колёс. Мне нравились мои чёткие, добрые следы.
Мой стальной ослик остался без глаз и подрал как и куда ему хотелось. Подрал по канаве — заросла всякой колючей нечистью.
Поскольку я крепко держал свою собственность в руках, а скоростёнка была курьерская, мы с худым драндулетом сделали в воздухе колечко. И раскатились в разные стороны.
Юрка ехал рядом, остановился ниже по дороге.
— Живой? — кричит. — Ничего от тебя не отвалилось?
Я вскочил.
Вроде всё моё всё при мне. Только шею, ноги (штанины были закатаны) порвал колючками в кровь, сбил колено, лоб, плечо.
— Мировой пилотаж! — выставил Юрка большой палец. — Ни в каком цирке таких номерочков не увидишь. Жаль, что зрителёк всего-то был один.
— Да заглохни ты!.. — Боль сердито просыпалась во мне.
— Намёк понял. Для упавшего главное не забыть подняться. Ты не забыл. Вперёд!
Скоро в расщелине, как в окне, блеснуло, будто кто махнул голубым платком.
Ущелье как-то разом кончилось, словно его обрезало, и мы вывалилась на берег.
Море!
Сытое, толстое, горбатое. Разлеглось во всю землю. Лениво хлюп, хлюп по песочку. Знай наглаживает себе кроткий, послушный ровный бережок и никаких забот.
