Юрка с разбойничьим свистом на полном скаку врезался в воду. Картинно размахнул руки, бухнулся набок. Подгрёб колесо под голову. Ногу на ногу. Вальяжно поднёс ко рту воображаемую гаванскую сигару, затянулся, пожевал, блаженно выпустил дымок. За-го-раю… Буржуйкин на отдыхе…
А разве я не заработал себе отдыха?
Глубина здесь детская. По коленочки. Резану-ка подальше.
С ходу пролетел я мимо Юрки.
Уже в прыжке вдогон он схватил мой велик за багажник.
— Туда, сударио, — тычет в туманистый сутулый окоём, — на собственной тачке низзя. За-гра-ни-ца!
Я послушал и сражённо упал.
Услужливая соль обожгла мои царапины.
Волна ласково сняла с меня кепку. Как бы в раздумье подержала немного на месте, тихонько поволокла по песку. Стирает. Наверно, на свой баланс море принимало все дары только чистенькими.
Похоже, у берега не стиралось; кепку то ли понесло, то ли она сама азартно отбывала в чернеющую шаткую пропасть. Ну и катись колбаской! Не возрыдаю!
Я весело смотрел за её погибелью, в прощанье пусто поматывал пальчиками. Любовь была без радости, к чему печаль в разлуке?
Но вот опрокинутая кепка вскинула коричневую подкладку парашютным куполком, в панике дёрнулась к берегу. Тут её столкнуло назад, в темноту. Она одумалась, хотела вернуться? И не смогла?
Я бросился следом, долго в лихорадке охлопывал прохладный простор вокруг, пока обмяклая кепка не набежала под руку.
Мне казалось, она совсем-совсем закоченела.
Я торопливо нахлобучил её на голову. Так ей будет лучше, теплей.
Невесть отчего защипало в глазах.
Сколько лет мы купались под одними дождями, сколько мёрзли одними холодами, сколько прели под одним солнцем, сколько умывались одним по́том и на… Брось! Как бросишь? Это — самого себя бросить? В стужу грела… Случалось, за обедом где в столовке не всякий раз разлучался с нею, жалел снять с головы… А тут покинь навсегда?
Я накрыл кепку ладонями.
Вода весело полилась с неё по лицу.
Сорвали маску!
Позже выяснилось — то было лицо.
Юрка вяло обмахивается мокрым башмаком.
— Ну и парник… Давай путём скупнёмся. А то в Батум грязнёхами не пустят.
Мы раскинули свою амуницию на камнях. Сушись!
И дёрнули к воде.
Бежать мне не с руки (а может, не с ноги?). Братнины трусы избыточно просторны, до колен. Путаюсь я в этих бермудах, как стреноженный телок. Единый разок шагни — тут же сползают.
— Смотри! Морцо разденет и вытолкнет в одной мамкиной одёжке!
Я на палочку намотал резинку, подоткнул комок под неё. Вроде всё туго. А вода волнуется вокруг, будто током кто её подначивает. От этого ноги мои кажутся широкими, куцыми. И колышутся, подсвеченные голубизной.
Я слил ладошки в клин над головой, согнулся в дугу и нырнул.
На всех парах гребёшь под себя по-собачьи, отбрыкиваешься, словно кто гонится за тобой, хватает; ты бешено отталкиваешься ногами от воды и мало не на месте всё. Мне же кажется, с версту пропёр. До последней воздушинки сжёг, уработался. Вылетел палкой.
Юрка кулаком мне помахивает.
— Чего? — спрашиваю.
— Я-то ничего. А вот ты чего меня сфотографировал?
Я лап, лап себя по бокам. След родных трусиков прохладный. Умотали гады!
Как же я не слышал? Да хоть до армии их мне купят?
А они, собачки, совсемушки где-то рядом гуляют, поди, в обнимку с медузами, смеются. Ну да ладно. Вы у меня ещё обхохочетесь!
Поищемся…
Юрка излетал, исшарил всё дно вкруг меня. Одни пузырьки, весёлые позывные, лопались над водой, выдавали его путь. И с пустом вымахнул на берег погреться.
Куда ж они так скоро успели умчаться?
Тут всего-то по грудки.
Я нырнул, открыл глаза. Нырнул — слишком громко сказано. Я просто воткнул голову в море. Ха! У самых ног шевелятся как порядочные сизым облачком. Хотел спасательным кругом насадить себе на шею, но раздумал, шваркнул Юрке:
— Лови, ёкэлэмэнейка, наше достояние!
— Они, негодники, мокрые!
— А тебе из воды подай сухие? Подержи… Немного поплаваю вразмашечку. А то снова убегут.
Мы накупались до звона в башке и пеше пошлёпали по мелкой воде у берега к Батуму.
Велосипеды под нашими руками чинно шествовали с нами рядышком.
Мы сраженно остановились, заметив на отвесной скале двух козочек.
— Ка-ак они туда забрались?
— Ну и шокнутые скалолазки! Привет, доблестные альпинисточки! — широко помахал я кепкой милым козочкам. — Что вы, горемычные, торчите там голенькие? Где ваше дорогое скальное снаряжение? Скалорубы те же? Карабины? Обвязки? Скальные крючья-молоточки? Скальные туфельки?
Ме-е-е-е!!! — пропели они в ответ печальным дуэтом.
— Не понял. Дома забыли?
— Ме-е-е-е…
— А как вас туда занесло? Ветром?
— Ме-е-е-е…
В их голосах я услышал мольбу снять со скалы. Они вроде жаловались на самих себя. Мол, вот залезли, а как слезть?
— Так и мы к вам не сможем туда взобраться, — ответил я, пожимая плечами. Вы уж сами как-нибудь. Из всякого тупика выбираются по тем путям, по которым и забирались. Извините…
Далеко на горизонте бело сверкало пятнышко.
Юрка дёрнул частушку, голос очистить:
