Наверняка в каждом саду найдётся по деду, по собаке. Но халата у них не выпросишь. Надо чапать в дом. Дед мог дремать. А как проскочишь мимо пса? Как минимум подерёт в ленточки штаники. А может, снять? Под мышку и на крыльце надеть?
У ворот под яблоней кисла на лавке водянистая бабенция напару не то с рубелем, не то с коряжистой палицей, с какой обычно рисуют неандертальцев.
Я остановился и забыл, что хотел просить.
— Мама…[102] — вяло обронила тетёха. — Чито надо, дорогой?
— Папу! — ляпнул я и отбыл дальше.
Больше ни в один двор не загляну! Судьба шепнёт кому надо — сами предложат несчастный халат. А на нет и суда нет.
Откуда-то из прохлады кустов подала скрипучий голос лягушка.
— Тыква,[103] хоть ты молчи, — вздохнул я. — Тебя ни о чём не спрашивают.
Скоро я заметил: навстречу вышагивает мелкая добролицая старушка. Одета простецки. И главное — в халате. Вижу, халатишко накинут не на голую кость. Не мне ли несёт? На ногах лёгкие чустры. В упоении пчелино гудит-поет:
Идейная старушка. Грех у такой не попросить.
— Извините. Вы не могли б на часок одолжить халат?
— И больше ничего? — игриво спросила старушка.
Я объяснил, зачем мне халат.
— Какая беда… — затревожилась она. — Я сама хожу на почту. Время… Сделаем так. Зайдём на почту, оттуда сразу к вашей пострадалке. Идёт?
— Бежит! — обрадовался я.
Ехать рядом со старушкой было неудобно.
Я уважительно пошёл следом, поталкивая свой вел.
Теперь она шла быстрей против прежнего.
— Вы почтальониха? — спросил я, лишь бы не молчать.
— Да вроде…
Почта была небогатая. Стопка писем, два журнала, с пяток газет.
Старуха сунула всё под мышку, велела вести к горюше.
Юрик сидел на камне возле прелестницы, травил шуточки. Из песка торчало лишь хохочущее её лицо.
Наше появление со старухой не вызвало у сладкой парочки прилива восторга.
— Гм… Барышня и под землёй найдёт чичисбея, — буркнула старушка, а потом строго приказала Юрке: — Ну-ка, молодое дарование, потрудитесь удалиться без оглядки… Вы, — пихнула мне почту, — тоже отвернитесь.
Она так неожиданно, так резво ткнула мне свою почту, что я не успел её взять. Всё пало на гальку.
Письма веером легли ко мне лицом.
Я подбирал их и видел, что все они слетелись к какому-то Бахтадзе К. Е. Одно письмо было даже из Индии, другое с Цейлона.
Изумительные марки обожгли меня.
Я собирал марки. Может, попросить?
— Чужие адреса читать непохвально. — Старушка ласково положила мне руку на плечо. Ситцевое затрёпанное в стирках платьишко тесно, преданно обжимало её ладную стать.
Наша сосенка была уже в халате.
Казалось, халат был недоволен, что его сняли с привычного плеча, теперь как-то сердито топорщился.
Хорошунька одёргивала полы, рукава.
— Я не читаю, — подал я всю почту назад старуне. — Марки красивые… — На бо́льшее, попросить, меня не хватило. — Кто этот Бах… тах… тух?..
— Бахтадзе… Это не он… Она.
— Все пишут ей одной. Даже из-за границы!
— Что ж тут диковинного? Вы в Чакве. Отсюда есть и пошёл наш чай. Уже в начале века Чакву величали слоном русского чайного дела. Начинали китайцы. Видите? — Она показала на домики со странно радостными крышами. По краям крыши загнуты, похожи на размахнутые крылья птиц, готовых взлететь. — Ещё в прошлом веке поселились, прикопались китайцы. Переженились на аджарках. Так и живут…
— Откуда Вы всё знаете? — подивился я.
— Почтальон, как медный грош, во всяк дом вхож. Сам Бог велел всё знать… А теперь, стрельцы, идём ко мне. Что-то вы худющие-худющие. Одни носы. Зубки хоть немножко подвеселите… Без чаю не выпущу. Не ели весь день?
— Почему весь? — вошёл в разговор Юрик. — С утра…
— А вам, — трогает старуха девчонку, — и обмундириться надо поприличней. Я подберу.
— К чему все эти прихорошки? На час!
Старушка назидательно возразила:
— Девушка не должна и одну секунду выглядеть непривлекательно.
Солнечно, тихо в Чакве.
Горы бесцеремонно спихнули её к колышущейся голубой долине моря.
Справа вода, слева торжественные шатры холмов.
— Не налюбуешься… Красиво у вас! — щебечет наша песчаная мармеладка. — Живая выставка природы!
— Да… — старунька подняла глаза на ближнюю гору. — Живём вприглядку с Мтиралой. Так её зовут. А по-русски
Нам с Юркой велено было оставаться на веранде, передохнуть на диване, что мы сразу и сделали, плюхнулись на диван. А девушку почтальонка повела дальше, в комнаты.
Не успели мы толком оглядеться, как наша пеструшка выпорхнула разнаряжённой фифой. Белое воздушное платье невозможно как приаккуратило, ухорошило её. Настежь пораспахнули мы с Юркой бараньи рты.
— Что? Страхолюдина я в нём? — зарделась ягодкой она. — Кургузое? Сидит, как на снопе?
Юрчик худой, худой, а взгляд горячий:
