Краем глаза я вижу: наконец ящики в пять этажей установлены в кузове.
Степенно, парадно машина поплыла в хмельные фабричные края.
Что же он так медленно едет? Тащится, как моль по нафталину. Нарочно? Думает, побегу догонять? Как бегал в прошлые разы?
Я б и побежал. Но зачем он обозвал меня манюней? Чего буровил про какую-то тёщу? И после всего этого?..
А! Фикушку тебе!
Даже солнце не в состоянии всегда быть в зените.
В спешке мама гладила свою выходную кофту.
— Уже двичи пропикало радиво! А я дома. Ойо-оеньки!.. Базарь зачнёт расходиться. То и поспею к шапочному разбору… Кто кукурузу станет брать?
— А почему Вы меня спрашиваете? Не смотрите, как на икону. Сегодня я Вам больше не служка. Говорили сходить до обеда на чай — сходил. После обеда моё личное время. Всё расписано. График. Поем и на речку. А там футболио. Прощёная игра.
Сказать прямиком про зажатый обед не поворачивался язык. Из чего готовить? Когда?
Но голод в такие тонкости не вдавался.
С напускным безразличием я тихонько, вроде для себя пропел:
Это дожало матушку.
— Я и забула зовсим! — плеснула руками. — У нас же куры всё сидят у себя в кабинете! Сбегай выпусти да яйца подбери. Яешню на скору руку сконбинирую.
Курятник сотрясало громовое кудахтанье.
Крику, крику! А яиц-то всего три.
Отдаю я их маточке, себе на умке тяну враспев:
— Закудакала курочка… выкудакала яичко… Докудахталась спасиба… Накудахталась вволюшку…
Мама хлоп яичко об ребро сковородки. Пустое!
Лицо у неё вытянулось.
Ни звука мне, торопливо хлоп второе. Пустое! Третье — пустое!
— Грех… тёмный… — бессвязно шепчут белые губы.
— Можно подсветлить… Вы сегодня кормили кур? Нет. Вот они и забастовали. Той же монеткой ответили… Да не пугайтесь Вы так. Это они Вас разыграли. А я помог. Булавкой проткнул скорлупки, всё выпил. Не надо жарить. Время где?
— Насмерть выпужал… — бормочет мамушка. — Это надо удумать?
— Нет. Вот это надо удумать! — Из её чайной корзинки я достал кусок кукурузного пресного чурека и луковичку. — Утром не съели. На чаю съем! С чая принесли назад. Съешьте хоть сейчас!
— Да когда? — Она бросила чурек, луковичку в мешок с кукурузой. — На базаре делать нече будет. Буду торгувать и зъим.
— Уха-а… Чем Вы, ма, и живы? Что Вы вчера в ужин ели? Чурек помазали постным маслом, посыпали солью и запили холодной водичкой из криницы. И больше до си ни крошки!
— А с чего ты чужие взялся куски насчитывать?
Она сердито связала бечёвкой хохолок мешка и ручки соломенной кошёлки. Наперевес взвалила всё это на себя.
Её забавно повело.
В мгновение зигзагами добежала до стенки, воткнулась в неё мешком.
— Ох-охоньки… Тпру-у, дивка. Приихалы! — Мученически-виноватая улыбка зарделась у неё на лице. — Как мы скоро… Е-право… Чем тяжельше ноша, тем быстрее бежит ишак!
Я снял с неё поклажу.
Приладил кукурузу на багажник, кошёлку на руль.
Мамины глаза засветились надеждой.
— Иль ты, сынок, хочешь мне помогти?
— Всю жизнь мечтал! — огрызнулся я и тоскливо повёл навьюченный велик из комнаты. Господи! Это ж как минимум вымахни речку из графика!
— От спасибо! Дай тоби Бог здоровьячка! Дай Бог! — причитала вслед. — Без Бога не дойдёшь и до порога…
— Но мы уже миновали порог! — буркнул я.
Сразу за калиткой городская мятежная дорога разгонисто летела книзу. Садись и дуй. А мама? На одиннадцатом номере в гордом одиночестве? Как-то неладно бросать одну.
Может, упросить на раму? Так и сформируем наш поезд.
(В классе в третьем мне дали в премию книжицу. Называлась премило. «Как мы формируем поезда с головы и хвоста одновременно». Много чего с той поры забыто, а это незабываемо. Захочешь забыть — ломом не выковырнешь из головы.)
Я остановился.
Галантно, в поклоне, широченным жестом — всё-то у нас на барскую ножку! — показываю на раму.
— Битте-дритте, фрау мадам. Карета подана-с!
Мама замахала руками, отхлынула в сторону. А ну силком ещё усадит!
— Иди ты! С этим чертякой лисапетом и костей не сберём!
— Боженька даст, не рассыплем. И он лишит Вас пикантного удовольствия — подбирать собственные косточки. Садитесь.
— Отстань! Бабе пять десятков — изволь радуваться. Лезь на лисапет!
— Лезть не надо. Просто садитесь.
— Не… Я уже подстарелая… Превзошла к старости… Я боюсь. Поняй один. А я сбоку… петушком… петушком…
— Может, уточкой? Всё Вы с причиндалами. Да пока приползёте, всейный базар расползётся. Послушайте меня, дурака!
— И не приставай! Ни за какие тыщи не сяду. Я, сынок, поганый бачила сон.
— Ну и что? А кто говорил, воскресный сон до обеда? Не Вы? Не Вы? Да? Ничего не стряслось до обеда. После обеда уж и подавне не стрясётся!
И тут мама подала отвагу. Села ко мне на раму.
Скрипучий наш паровозишко под силой невероятной тяжести зло набирал с угорка движение. Ветер холодил лица.
— Как барыня… Панствую… Сижу и ножки свесила.
Мама вызывающе смотрела на стянутое проволокой переднее колесо. Испуганно-восхищённо обронила:
— Ох и прёт зверюка! Ты ему посломи сатанинский гон.
