— Нечем-с. Тормоза с год уже на пенсии. Не держат.
— То ж погибель верная!
— Откуда такие точные сведения? Лучше свободней сидите. Ну, отпустите чуть руль. Ухватились клещом… Утопающий и то легче за соломинку держится. Совсем править нельзя!
Мама не отпускала руль, тянула своё:
— Тихше… Убьюсь… Загудим, як горшки!
— Боженьки ещё наобжигают.
Крыла нет на переднем колесе. Cтупнёй упираюсь в шину.
Ход скис.
— Ну, во! — перевела мама дух. — Теперь ще поживэм.
— Недолго думано, да хорошо сказано!
Я снова распустил вожжи.
Мама и вовсе легла на руль. Как прикипела. Страх закрыл ей глаза.
— Вы что? — кричу.
Мама молча надвинула козырёк косынки на брови.
— Что с Вами?
— Становь драндулетку! Слезу!
— А на вагонных дверях зачем пишут чётко: «Не выходите из вагона до полной остановки поезда»? Пол-ной!
Мы вылетали на финишную прямую. Последний поворот под гору.
— Сосчитайте до тысячи прежде чем надумать что. Считайте. Не теряйте время.
Наверно, маме было больно сидеть. Она заёрзала, сносная нить движения оборвалась. Велик заходил под нами как пьяный.
— Да сидите Вы Христа ради!.. Смирно!
— Как же смирно?! Что я, сижу на подсудимой лавке?
В тот самый момент, когда я, сообразуясь с законами велосипедной езды, мастерски клонил наш поезд влево, сердитая мама мудро вдруг дёрнулась всем корпусом вправо. Для полной надёжности крутнула и руль вправо. Подправила. Решила, что лишь так и надо. Произвела порядок. И единым махом сокрушила сук, на котором мы так славно устроились.
Пыль покачивалась над нами ядовитым облаком.
Я подбежал к маме, взял за плечо.
— Вы живы?
— Не знаю… Вот так мы-ы… Накрыла-таки невезень… Будь у нас мозги, погано пришлось бы. Выскочили б… А так нечему выскакувать… А сон и посля обеда настигае…
Она осторожно наклонила голову к груди, затем смелей, уверенней, резче подняла вверх. Сжала, разжала пальцы.
Усмехнулась:
— Всё навроде гнётся… Не скрипит… Ничего не цепляется…
Я не выдержал:
— Ну, ма, раз связь не нарушена, можно считать, — подладился я под Левитана,[125] забасил, — полёт прошёл удовлетворительно!
— Эгэ, удварительно… Тебе б так!
— Будто я падал на царь-перину.
— Твои молоди костоньки враз ссохнутся. А тут рассыпься, ввек до кучи не стаскать.
— Слава Богу, Вы не мешок. Не рассыпались.
— Шо ж он так у нас кувыркнулся? — осуждающе посмотрела мама на велосипед, лежал на обочинке.
— Вашими стараниями…
— А шо я такого сделала?.. Лисапет стал клониться вправо. Я быстро дёрнула за руль и повернула его влево.
— Тем самым Вы тут же и свалили нас обоих на землю!
— Как это? Я ж тилько чуть-чуть подправила лисапету путь. Ты, друже, думаю, куда клонишься? Тебе надо влево… Я и подправила…
— Понимаете, у вела свой нрав, свой обычай… Вел ещё тот гусь со бзыками!.. Стал он клониться вправо, надо на миг какой ещё сильней повернуть вправо… Надо уважить его каприз. На миг на какой сильней повернуть дальше, как ему хотелось, вправо и тут же вывернуть его на прямой путь. И тогда б он уже не лёпнулся с нами на горбу. А Вы… Всё наоборот!
Мы заполошно накатились горстями угребать кукурузу назад в мешок. В спешке я ненароком прихватывал и пыль.
— Всё больше будет, — выразил я своё мнение насчёт пыли.
— Оно не так бы надо…
— Так не так, а перетакивать некогда. Мы ж не нарочно падали!
— Оха-а!.. — пыхнула мама. — И чего ото молотить шо здря? Самого чёрта перебрешешь! Тилько кто за тебя будэ соображать той кумекалкой, шо на плечах? Лей, да не через край. С какими глазами торгувать пылюгой? Да нам ею глаза закидають!
Из мешка она вывернула всю кукурузу в кошёлку и на раскинутую в канаве по траве косынку стала веять.
Она старательно переливала зерно из ладошки в ладошку, дула изо всех сил.
Жиденький короткий ручеёк золотом горел на разомлелом солнце.
Я повздыхал, повздыхал да и прилип помогать.
Наконец я снова водрузил мешок на багажник.
— Ну что, фрау, битте? — подставил я раму.
— От тоби дрытте с маслом! — Мама с горькой усмешкой поднесла к моему носу кулак в связке сине проступающих жил.
«Очень жаль. Кому этот жест добавит лавров? Он понимается и как отсутствие присутствия благородных манер, и как — хуже того — вульгарный выпад: на` кукиш, на базаре на него что хочешь, то и купишь. Вы хотели, но, к Вашей чести, не показали дулю, едва-едва удержались. Да кто не знает известное: задуманный проступок пускай и не стал явью — все равно проступок?»
Скажи я это и вслух, мама всё равно б пропустила мимо ушей мой туманный десант в проповедь.
Она с огорчением смотрела на редкие зёрна в пыли, не могла отойти.
— Шо ж мы скрутили? Скоко зерна мимо дела шмыгнуло… Яки деньги?!
— Мозольные.
— Всё тебе кортит со своим глупством в чужой монастырь завернуть. Хлеб кидаем!
И она села на корточки, выщелкнула из пыли все до единого зёрнышки.
— Идите садитесь.
— Опять сиди, як мытая репа? Накаталась на дурничку… Я пеше… Петушком… петушком…
— И долго курочка собирается пробыть петушком?
— До самого места.
— Смотрите. Моё дело предложить, ваше дело отказаться.
Я поехал медленно.
Мама семенила рядом.
У плетня, при дороге, стоял красавец петух. Наклонил голову вбок, скучно разглядывает нас.
