— Ещё как! Но там строго. Собираются трое. Двое пьют, а третьим закусывают!!!
— А у нас одного похоронили с бутылкой в головах. Кре-епенько подливал. «Народный похмелец!» Как хряпнет водочки, всё одну присказку говорил всем, вроде как жаловался: «Хоть она и белая, а что-то прибалдел я…» Жене наказывал, как подохну, поставь бутылку в голову, а музыку не нанимай. Будут дудеть, за мозги мне дергать… Ну, повесился. Схоронили. Соседка и говорит жене: «Зин, он просил пол-литра поставить, а ты четвертинку поставила». — «Хватит чёрту! Хай там отдохнёт. Здесь эсколь попил! На потоп хватило б!.. И сама хоть отдохну. А то набубулькается и храпит, как тельвизор, когда передачи кончились, а его забыли выключить…»
— У! Забула! Зовсим голова пуста. Сестра писала, град у Кучугурах був. Утром лопатой отгребала. Туча крылом задела. Крышу сорвало, як газету со стола скинуло. От ураганина!..
— Вот это да-а! Откололась в Нижнядявицке бяда. Наш Нижнядявицк на первом месте по калагализму!.. По пьянке. Надо хоть по чём выбежать на первое место. В винном магазине писано: калагализм — враг твой и ёбчества. И нарисовали: перевернутый дядько в бутылке с водкой. Водка перевернула всё кверх кармашками. От водки погиб мир. Вон сосед у меня. Тверёзый — человек. А шатнёт градус, нажрётся в полный рост — кроет всех под одну крышу…
— А у нас на пятом отслужился один. Васюха Мамонтов. Пришёл к однофамиликам, к Мамонтам, сватать младшую дочку. Манькю. А ему и говорят: да она у нас ещё дюже мала. Ну, семнадцать. Что ты будешь с нею делать? А он отвечает… Да мы, говорит, с ней уже всё сплановали и немногость спробовали. Знаем что! Ему и вбубенивают: «Знаете не знаете, а хочешь влететь в счастью — бери старшуху. Паранькю. Ягодка на десять лет поспелей. С одной полянки… Одних корней… Чего тебе перебирать? Чем она тебе неподходимая?.. Ну как мы тебе младшуню сдадим, если у нас старшая сидит? А девка там, сам знаешь, хорошо кормлёная, тельная… Зачем мы будем очередь ломать? Кто ж через сноп вяжет?» А Васюха закопытился. Хочу Манькю и все! Его ласково так, шёлково выперли с пустом. Поверь, на веки вековущие обе ягодки присохнут в христовых невестах…
— А этот ты не слыхал! Американский корреспондент вернулся из Москвы к себе в Нью-Йорк. На него набросились: «Что такое Советский Союз? Расскажи!» Он и рассказывает: «Это удивительная страна. Никто не работает, но план перевыполняют. План перевыполняют, но в магазинах ничего нет. В магазинах ничего нет, но у всех всё есть. У всех всё есть, но все недовольны. Все недовольны, но все голосуют
Жу-жу-жу-жу-жу…
Жужжит базар. Шумобродит базар.
Базарные жернова перемалывают смех и слёзы, боль и тоску.
На кукурузном торжке, за речкой, народцу реденько. К нашей кукурузе никто и не приценяется.
У мамы свой зудёж на сердце. А ну придётся назад тащить?
У меня свой. Мало без речки говей, ещё и без футбола останусь! Продала б быстрей, взяла б муки пшеничной. Я б на велик и в обратки!
Невесть откуда вывернулся дед Семисынов.
И Семисынов, и мама страшно обрадовались друг дружке. Соскучились! Как же, век не видались. Давно ль паслись на одном чаю? Аж в обед нынче расстались.
— Онь, — сказала мама, — ты чего весь запотел?
— На себя работал. Обедал!.. Тут, в рыгаловке… Поблизку… навстоячки… Заодно чудок подрессировал зелёного змия… Товар, Поля, тупо идёт?
— Тупой, Онюшка, спрос.
— Радиограмму принял… Шифровку понял… Понял… Счас подгострим…
Семисынов осоловело поглядел вокруг, подумал и пошёл.
Он старался ступать твёрдо. В это он добросовестно вкладывал всю свою власть.
Скоро он конвойно подвёл под руку какого-то хлипкого, ряхлого старичка с насупленным, вопросительно-суровым взглядом.
— Это я, Поля, добыл тебе покупца. Из-под земли востребовал…
И старику:
— Заглазно, кукуруза не в сказке сказать! Ка лошадиные зубы. В полпальца! Бери, не промахнёшься. Да сам смотри. Своя во лбу палата!
Старичок вмельк заглянул в мешок, согласно закивал.
И без звука дал мамину цену.
— А теперь ответствуй, чего боялся идти со мной? — пытал старика шаловатый Семисынов. — Думал, разбёгся я афернуть? Так мы отучим так об нас понимать!
Семисынов плюнул в ватный кулак. Трудно подал мне.
— Ну-к, Антониони, размахуй моей рукой. Я его вдарю как надо на дорожку…
Семисынов засмеялся.
И голос его, и взор светились добротой.
Он вяло махнул рукой:
— Не… Мы в драку не поедем… Лучше…
Он подсадил клунок с нашей кукурузой старику на спину, и тот важно запереступал к выходу.
— Иша, как его фанаберия забирает, — качнулся Семисынов в старикову сторону. — Будто самолично ту кукурузоньку растил… А ты, Полюшка, всё ти-ти-ти. Да чего титикать за свой труд? То б тебе и сам Никита сказал, будь живой… Подлая, подвешенная жизня обирает у нас твёрдых друзьяков…
Мама кручинно вздохнула.
— Извини, Поля, мои пьяные брёхи… А завязалось всё со ста граммулек да с Васи из бани…[126] Жахнешь один фуфырик — боишься. Жахнешь другой — боишься. А как третий выкушаешь, так и не боишься. Активизировал сознание! Пить я, Поля, не умею, — пожаловался он. — Не остановлюсь. Пью, пока ухом землю не достану.
