— Скоко можно возжаться, ротозини? — выговаривает он и кривит губы, крупные, полные, как растоптанные валенки. — Тот шнурки всё не завяжет, тот резинку не затянет. Солнце уже где? — смотрит на самую высокую ёлку на бугре за ручьём. Эта ель служила нам часами. — За голову царевне пало. Завсегда на сю пору уже лётали в игре! Считаю, христовенькие, до десяти. И зачинаем!
— А почему до десяти? — подшкиливает Костик и сам отвечает: — Потому что дядя судья может считать только до десяти?
Василий не стал считать.
Резиновый детский мячик к груди, кнут на плечо и молча пошагал к центру, туда, где краснела кротова хатка, холмик свежей земли.
Но до середины поля Василий немного не дошёл.
Видит, не готовы анафемцы к игре, присел на мяч подождать. Подоткнул под скулу кулак на манер роденовского мыслителя и нечаянно задумался. И, похоже, надолго.
Можно б уже начинать — судья как неживой. Окликнуть никто не решается.
Команды пошептались, в два ручейка обежали Василия, стали друг против дружки скобками.
Круг почти замыкался.
Василик очнулся, недовольно вскочил. Теперь он скуп на речи, как гордая мужская слеза. Говорит, топором вырубает слова:
— Что, в каравай будем? Тогда за ручки беритесь, пукёныши.
— Но так положено начинать, — доложил льстивый Костик. — Все в журнале видели.
— Про каравайко? А там не показывали, что надо не тута, а в самом центре выстраиваться?
— Центра там, где вы, Василий Павлович, — плетёт кружева Костюня и рдеет, опускает долу шельмоватые глазки в пушистых ресничках.
— Чё эт ты, бочковатый зоб, масляным блином в рот просишься? По отцу вспомнил… Я и сам не знал, как его звали… Иль где справлялся?
— Как такое и без справки не знать?
— Не лиси лисой, Сотня, отвечай. Не прикидывайся овечкой, волк слопает! Эха, хозява… До чего ж тёмная да серая, прямо тёмно-серая публика. Лучше вели своим сказать привет. Цветок нет поднесть… Это ты не углядел в журнале?
— Цветы неловко. Не девчонки-погремушки…
— Во-он куда погнул углы? Как же. Подарки дарить — отдарков ждать. А какие с нас отдарки? Разве синяк какой?
— Это как раз и лишнее. Нам лишнего не надо.
— Не кидай зацепушки. Не подадут. А зачнёте фулюганить, спрос простой. Обниму раз подсекальником, — Василий пошевелил кнутом, — и вся штрафня.
— Да мы… Вот бы ваши… Мы, пожалуйста, можем даже поздоровкаться с вашими.
Сотников сделал знак. Вразнобой, без аппетита хозяева промямлили приветствие:
— Физ-культ-привет…
Мы с достоинством приняли этот факт к сведению, но до ответа не опустились.
Василий встал.
Все замерли, как ищейки. Не зевни, схвати первый! Кидай же, Василийчик!
Василий разбежался, широко замахнулся с подпрыгом — мяч выпал за спину.
— Не… с ноги далечей, — сказал себе.
Он пробежался, кинул перед собой мяч, замахнулся с подпрыгом — мимо.
Снова пробежался, снова кинул, снова махнул ногой — опять промашка.
По монолитному стану болельщиков прошелестело волнение.
— Всю обедню портит.
— И вечерю. Тайную и явную.
— Видал, шо выкомарюе? Своя нога владыка. Как судья — хоп себе колобок. Сам гасает по полю, а другой кто не подходь!
— Ты нам гол обеспечь, а не пачкай мозги этими дурацкими па-де-де из «Дон-Кихота».
— Точно, дэ-дэ. Два дэ. Судья и мяч. Нашёл дурак на дурака и вышло два!
Под нервный шумок Василий попробовал ещё ударить по мячу — мазнул.
Побежал догнать его, но Сергуню нашего уже разорвало терпение, успел выбить из-под носа. Мяч унесло в небо.
Игра началась!
Всё ожило, задвигалось, зацвело.
В томительном ожидании приземления мяча команды сбились в ком, кое-кто даром время не терял, успел обменяться тычками. Беззлобными, летучими. Так, ради потешного знакомства, ради разминки.
Готовясь принять мяч головой, Сергуня основательно сплюнул. У него своя чудачинка. Как ударить по мячу — прежде надо сплюнуть. Вроде как благословить. Без плевка Сергуха к мячу не притронется. За эту привычку ему и прилепили прозвище Плюнь.
— Эй, Плюнь! С первой минуты плюй! — горлопанит кто-то из наших болельщиков. — Бери шарик и сажа-ай!.. Плюху!
Сергуня готов взять это указание к действию. Сплюнул. Первым подпрыгнул к мячу на свидание. Но мяч забрал головой Костик.
Костик пружинистей, расчётливей повыше подскочил из-за спины и с возмутительной вежливостью перехватил.
— У-у, гад! — вскипает Серёня и круто снова сплёвывает. — Это тебе так не сойдёт!
Он кидается за Костиком, растопыренной пятернёй ублажает меж лопаток. Выше не удалось достать.
Василий скачет рядом, журчит:
— Не расходись, ягодка, не расходись…
Серёня не слышит. Чувствует, что упускает Костика, подножкой ловчит уложить. Но у этого бегемота Костика будто пропеллер в заду. Летит, как сто чертей!
Серёня отлип.
Подтягивает трусы, бормочет мне в своё оправдание, мстительно глядя на уходящего Костюню:
— Этот бледноногий у меня б выхлопотал… Спасибо, убёг…
Чего ж спасибо? Господи, этот танк нагло прёт прямиково к нашим воротам. Ещё не хватало, в первую минуту воткни нам штуку!
— Дом-м-мой! — орёт наш золотокрылый вратарь Скобликов, в панике созывает своих к защите. — До-мой!
