Клыков, Глеб, Авакян, Слепков в подкатах ложатся костьми. Наконец, и Костюня прилёг. Всё-таки наши умельцы срезали с ног. Подкат чистый, не придраться.
На поле вымахнул белый как мел Алексей.
Сразу к Серёне с лекцией:
— До сблёва тошно на тебя смотреть!.. На пердячем пару да на чужом херу хочешь на полном скаку забубениться в рай? Ты чё, балерун, отпустил? — тычет в Костика на траве. — Cиди у него на ноге! А то всё балду гоняешь! Бегаешь, как беременный козлюра на десятом месяце! Да двигай же ты костылями! Ра-бо-тай!
— А я что делаю? — окрысился Сергуня.
— Заколотит этот попрыгун, — кивает на встающего Костика, — башки на твои-их плечах станет не хватать. Думай, пока есть чем!
Алексей повернулся ко мне:
— И ты не пинай воздух на месте. Не то душу выну и задвину. Не во нрав мне твой нешевелизм. Ра-бо-тай! Ка-ак я говорил? Чтоб пот кровью тёк!!!
— Бу сделано! — киваю.
И бегу работать. На поле все работнички. Угорело носятся табуном за одним цветастым мячиком. А попробуй остановись оглядеться, Алексей своё: ра-бо-тай!.. ра-бо-тай!!.. ра-бо-тай!!!.. Ему главное — мелькай, не стой. А уж какой капиталища выскочит из твоего скаканья, дело двадцатое.
Не успел я глаза опрокинуть, мяч опять у Костюни. Или ему сам дьявол подаёт?
Стадо летит за Костюней, тает. Цепочка растягивается, но не рвётся.
Серёня из последних жил дует по пятам.
Болельщики с четвёртого валом катятся по краю поля к нашим воротам. Требуют:
— Ко-отя!.. Тащи! Та-ащи-и-и-и-и!!!
И Котя нагло тащит. Умереть не встать! Один протащил мяч от своих ворот почти до нашей штрафной. На пуле просквозил сквозь доблестные наши заслоны!
— Ко-осик!.. Шту-уку!.. Рису-уй!..
Наши тиффозники на такой выпад реагируют разно. Одни тайком подставляли ножки бегущим болельщикам с четвёртого. Другие смыкались плотней, не пускали вовсе.
— Ко-осенька, — тускло кричал кто-то из наших, — ты сказал мамке, что больше не придёшь домой?
А тем временем Косенька уже в штрафной.
Вся надежда на Сергуню.
— Сер-рёня-а-а! — пароходной трубой хрипит в лодочки ладоней с тележного борта папа Алексей.
Сергуня тут же упал, будто его спеленал, срезал этот вопль одичалого патрона. Упал и не забыл кстати мёртво схватить рукой за ногу Костика. Тот тоже мягким мешком рухнул рядом. Будто из солидарности.
Атака увязла.
Всё сбежалось к нашим воротам.
— Пенал! Пена-ал!! Пе-на-ал!!! — гугняво допирал Французик. — Судья! Показывай точку… Пе-е-ена-а-ал!
Он схватил мячик, подлетел к нашим воротам (там, где должны бы быть стойки, горбились вороха штанов-рубах), отсчитал одиннадцать шагов.
Погладил, поцеловал всем нам назло мяч. Установил.
— Ты ещё в воротах поставь!
Юрка выдернул мяч, отсчитал свои одиннадцать и торжественно — ну-ка подступись! — сел на мяч.
Против Француза стало вдвое дальше от ворот.
— У тебя не шаги! — крикнул Каурый. — Кенгуриные прыжки!
— Сам знаю, что у меня. Не гугнявь… Тюти! Пенальчика тебе не видать, как своей бороды!
— Пе-на-ал… Пе-на-ал… — ныл Француз. Как патефон, его заело на одном слове. Он устал просить, но отстать уже никак не мог. — Пе-на-а-ал…
— Что вы говорите!? — передразнил Юрик и себе заговорил в нос. — А хо не хох-хо? — подпихнул под нос дулю так плотно, что подушечка большого пальца въехала в ноздрю Французу.
Французик обиделся на столь бесцеремонное вторжение в его владения и примирительно, назидательно шлёпнул Клыка по протянутой руке.
Это был сигнал к потасовке? Или так, частный выпад?
Ни одна из стенок не поняла намёка.
Клык-дипломат простительно-виновато улыбнулся и, нежно глядя Французу в самые зрачки, так саданул того коленкой по коленке, что тот едва не свалился с копылков и, приседая, заскрипел последними редкими гнилыми зубами.
Мы все ушки на макушки.
Если Французишка ударит — мордобой обеспечен.
Все выжидали.
На всякий случай Клык скрестил лепестки ладошек чуть ниже пупка.
— Ты слишком впечатлительный, — сказал я Юрику и стал между ним и Каурым. — Не увлекайся.
Тут подлетел Василий.
— Эту партсобранию прекращай! У нас таковского нету вопроса в повестке!
Он щёлкнул кнутом — кнут у него был вместо свистка, — властно ткнул кнутом в глубь поля. Пятый, бей свободный!
— Ка-ак свободный?! — шалеет Каурый. — Ладно, я согласный на свободный. А сначала дашь пенал?
— Опять за рыбоньку грошики?! Какой пенал? Мы и так вывалились из графика, как птенчики из гнезда. Время, время жмёт! А этому чумрику подавай на блюдечке пенал!
— Пе-на-ал!..
— Иле ты шизо?.. Так и есть… Ресницы сипаются… Примолкни анафемец! Иля я бросю полоскать Петровичем воздух да разок от души жигану тебя!
— Разве это по правде? — У Каурого прорезалось поползновение к морализаторству. — Век тебе не бывать Тофиком Бахрамовым![133]
— А вот за поношению уважаемого лица судьи поди с поля! Много знашь! Поганая мудилка с поля бр-рысь! — тычет кнутом за край поля. — К такой матери! Отдохни за воротьми, успокойся да погладь бороду Катьке!
Упрямистый Французик было взвился на дыбошки:
— А вот возьму и не успокоюсь!
Дело добежало до большого.
Василий вскинул кнутище.
