— Настась! Сойди с ума, купи винца. Аж кричит, как наехать на портвешок надо. Инакше наша не возьмёт!
— Ну ежель гад четвёртый впундюрит хотько одну штуку, сымаю рубаху и иду во этим кастетом править челюстя. Бу знать, как заколачивать нашенцам!
За воротами посёлка затравянелая, ещё не размолоченная колёсами дорога ширью чуть просторней раскрытых рук падала колом вниз меж двух плотных рядов ёлок. Тут уже притёмки. Сквозь сомкнутые ветки совсем неба не видать.
Не путайтесь под ногами у тех, кто ходит на голове.
Игра назначалась на шесть.
А уже настучало минут двадцать лишку, когда мы подъехали к лугу.
Хозяева сидели кружком. С подозрительной живостью что-то доказывали друг дружке. Сидя метали чёрную икорку?
Встретили они нас открытым холодом.
— Здоровко, харакиряне! — кинул в приветствии руку наш папа.
Хозяева опустили лица.
— Полный опупеоз! Что происходит? Разве здесь не торжественное открытие дорогого мундиаля?[131] Тогда почему я не вижу хлеб-соль на расшитом рушнике?.. А! У вас не нашлось сольки? Сплошала торговля, не завезла? Тогда б хоть поздоровкались, что ли? Это б вашу репутацию не замазало. Чё всё молчаком? По ком траур? Таракан в сучке ногу увязил? Или блошка с печки упала? Всё равно, миляги, так не встречают дорогих ненаглядных гостей.
— Таких, как вы, — только
— Ясней?
— Гля на часы. Всё скажут!
— Подумаешь! — присвистнул Алексей. — Опоздали. Не велика горя. Я не английская королева, чтоб никогда не опаздывать. Начнём на полчаса спозже, земля не бросит крутиться.
— Земля тут ни при чём. А ФИФА спокойнушко впаяла б вам поражение. Приравняла б опоздание к неявке.
— Я вам такую фифочку дам — век помнить будете! — На бегу пастух Василий так сильно щелканул кнутом, что все невольно угнулись. Позади него, по ту сторону площадки, паслись в бузине козы. — Кто я издесь? Судья? Иля не пришей козуле бантик?
По уговору, гости выставляли своего судью на поле. А хозяева ублаготворялись лишь судьями на линиях. Зато двумя!
Сегодня наш Василий судья в поле! Заглавный шишкарь! Самая головка!
— Один в поле не воин, пускай и судья, — подбивает клин под Ваську мотористый кощейка с рыбьими глазками. Он рыжеват и за то прозвали его Каурым. У него было и второе прозвище. Француз. Он говорил в нос, гугнявил.
— Ты что намёком мажешь? — Алексей лодочкой подставил ладонь к уху, как это делают глуховатые старики.
— А то… Пускай будет он вам подсуживать, а мы и так вас наглядно раскокаем!
С разбойничьим подсвистом Алексей выставил кулак из-под локтя.
— Не хвались, кума, горшками! — выкрикнул скандальным дискантом всё тот же тоскливый визжун со шрамом на щеке. — Полную таратайку дровишек повезёте отсель. Не только на разжижку — всю зиму хватит топить!
Угрозы цеплялись одна за одну, как пальцы шестерёнки.
— Оя, мужики, паралик тя расшиби! Кому-т я уж и сыпану сольки на хвост, оя и сыпану-у! — ворчит Василий. Голос в нём ворочается невидимым медведем, как гром в небе. — А ну закрывай мне тары-бары на три пары!
Он оглушительно выстрелил длиннющим кнутом.
Кнутобой присмирил базар.
Скоро водворённый мир несколько подивил Василия. Похоже, он сам не ожидал, что вот так враз ухватит полную власть и над молодым вертоватым людом, как над козьей дикой ордой. Разок всего-то подал голосок Петрович (кнут свой он звал Петровичем) и масаи ша, примёрли.
— Стенки, р-рыздевайсь!
Долго ли голому раздеться?
Наши рубахи-штаны наперегонки слетелись комками в одну артель.
Василий побрезговал сунуть своё в общую кашу. Начальник!
Степенно вернулся назад к краю луговины, поближе к бузиннику, где в поту работало его рогатое войско. Под вечер козы всего охотней едят.
Фуфайку, рубаху-полотнянку прикрыл сверху крест-накрест кирзовыми сапожищами. Чтоб не улеглась какая бодуля отдохнуть.
— Аг… а-аг… подержи её за ножку, — сильно сутулясь, похохатывал он.
Идти босиком колко. Пускай под тобой вроде и трава, а чего в ней только не живёт! И колючки, и острые камешки, и битые бутылки.
Не взглянешь без слёз на судью. Босой, гол выше пояса. Но в шапке, в ватных штанах. Уши на шапке подняты, не связаны. Покачиваются при ходьбе, будто в лени отмахиваются от жары.
— Чего вытаращились, как козы на мясника? — шумит Василий. — Я б и готов выдать штанцам вольную, да большое утеснение душе… Как растелешённо, в однех трусах, скакать перед мадамами? — и смотрит в сторону рогатой ватаги в бузине.
— А в шапке чего?
— А без шапки, как без авоськи,[132] — рассудительно ответил за Василия Алексей.
Василий тоскливо морщится. За балаболками не за море ездить, и здесь непочатые углы!
