Случилось это так. Однажды в поисках булочной, в которой есть хлеб, они дошли до Аничкова дворца, потянуло внутрь, посмотреть, что теперь в комнатах, где были любимые кружки. Оказалось, как и в Женькиной школе, везде палаты. Как-то само собой получилось, что дети стали ходить туда, в чем-то помогали, как и в сентябре, читали письма тем, кто сам прочесть не мог, писали, Юрка с серьезным видом обсуждал достоинства оружия Красной Армии, изумляя красноармейцев своей осведомленностью. Те даже интересовались, не собирается ли он стать военным.
Женька, как и с Зоей и Тамарой, читала стихи, она умела делать это с выражением. Особенно бойцам понравились стихи Ольги Берггольц. Два таких стихотворения, переписанных от руки, Елена Ивановна принесла еще в конце октября. Женька выучила и с удовольствием декламировала эти строчки:
– Вот это правильно. Это по-нашему, – соглашался пожилой боец без руки, ему вторили остальные.
Кто-то попросил спеть. Сначала вспомнились песни вроде «Юного барабанщика», но это показалось неуместным, и Женька неожиданно для себя запела:
– А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…
Юра подхватил:
– Веселый ветер, веселый ветер…
Так и стала эта песня почти гимном, пели ее часто, звонкие детские голоса словно разгоняли тьму вокруг. Но много петь не пришлось, в декабре сил на длинный путь уже не хватало, да и все время проходило в очередях за хлебом, в поисках магазинов, в которых можно хоть что-то купить, в поисках дров. После смерти Станислава Павловича, вернее, еще раньше, когда он стал уже слишком слаб, чтобы тащить большую часть бытовых забот на себе, жизнь Юры и Жени превратилась в настоящее выживание.
Не у них одних, так жили большинство ленинградских детей. Школьники старших и средних классов ходили на уроки, младшие сидели дома. Вернее, не сидели, они стояли в очередях, таскали бидончики и кастрюли с водой, нянчили малышей и ждали прихода родителей. Если родители на казарменном положении или на фронте, дети оставались одни, даже если малы. Совсем маленьких определяли в детские сады, которые стали работать круглосуточно, или вообще в детские дома, но многие дети хозяйничали сами.
Станислав Павлович сказал верно: их детство закончилось с началом блокады независимо от возраста. Дети стали взрослыми в одночасье.
Женя вспомнила:
– Павлик, давай твою ножку посмотрим. Болит?
Мальчик кивнул.
Рану затянуло, но не новой кожей, а… штаниной. Крысиные зубы вырвали мясо вместе с тканью штанов, лоскут пропитался кровью и засох, попросту запечатав рану. Укус крыс обычно заканчивался гибелью или тяжелой болезнью, но Павлик выжил, только хромал. Наверное, сказалось то, что он удрал из квартиры и долго стоял на улице на морозе.
Юрка разыскал йод и какой-то порошок. Объяснил:
– Бабушка всегда мне царапины и ранки этим посыпала, чтобы заражения не было и быстро заживало. Правда, помогает.
Они нагрели воды и принялись осторожно отмачивать рану Павлика, чтобы обработать ее. Было видно, что малышу больно, но он только тихонько стонал.
– Потерпи немножко, сейчас полегчает. Зато хлебца получишь, – уговаривала его Женя.
Увидев, как она отламывает от своего кусочка половину для бедолаги, Юрка поделил и свой:
– Раненому надо хорошо питаться. Жень, там у тети Веры горчичный порошок есть, целых две пачки. Она ноги парила, чтобы не простыть. Говорят, из него можно лепешек напечь.
Об этом они слышали в очереди. Горчичный порошок действительно вымачивали несколько дней, часто сливая воду, потом смешивали с чем-то съедобным и пекли лепешки. Решили попробовать, а заодно провели ревизию во всех шкафах и ящиках комнат. Нашли немало полезного.
Во-первых, целых три коробка спичек – немыслимое богатство в дни, когда на человека в месяц продавали по карточке два коробка, неполных и часто отсыревших.
Во-вторых, столярный клей, немного, но все же! Об этом тоже говорили в очереди – из столярного клея получается неплохой студень, надо сварить с лаврушкой и перцем.
В-третьих, две свечки – запас мирного времени на тот случай, если отключат свет.
В-четвертых, коробка цветных карандашей и большой альбом для рисования. Это был подарок Павлику.
– Держи! Рисуй, что сможешь, хоть крысу, чтобы потом ее зачеркнуть. Или фашистов, мы их тоже перечеркнем.
Павлик не умел рисовать, но карандашом по бумаге водил с удовольствием.
– Смотри, Павлик, здесь листов как раз хватит до весны. По одному в день, договорились?
Мальчик кивнул. Порошок Юркиной бабушки явно помог: и боль стихла, и рана успокоилась.
В ледяной квартире на пятом этаже старого ленинградского дома двое детей двенадцати и десяти лет трогательно заботились о трехлетнем малыше. И это было для блокадного Ленинграда неудивительно. Прав Станислав Павлович – часто необходимость заботиться о ком-то другом, более слабом, держала на плаву.
