И этих людей, у которых даже дети борцы, немцы собирались задушить блокадой? Слабые из Ленинграда удрали при первой же возможности, сильные остались, они умирали, но никогда не заводили разговоры о сдаче города. Удивительно, но чем меньше оставалось сил, тем крепче стоял Ленинград, тем меньше было сомнений в том, что город выстоит, если останется жив хоть один человек, что блокадный кошмар когда-то кончится.
– Юр, вот я не хочу о еде думать, а думаю. Хочу думать о том, как победят проклятых фашистов, как погонят их с нашей земли, а думаю о хлебце…
– Я тоже, – вздохнул Юрка. – Представляю, как наши самолеты сбивают их самолеты, наши танки давят гусеницами их танки, как освобождают любимый Ленинград… а потом снова и снова думаю о еде.
Но, как оказалось, думал он не только о еде.
– Знаешь, если сказать, что все мои документы пропали в ЖАКТе, может, поверят, что мне уже четырнадцать?
Женька вздохнула:
– Не поверят, Юр. Справку из школы потребуют, а там есть документы. У Васи Анциферова потребовали, когда он сказал, что ему уже семнадцать, а ему было только пятнадцать.
– Так то на фронт, туда не возьмут. А на завод? Может, я такой низкорослый уродился? На завод в четырнадцать взять могут.
– А… мы с Павликом как?
– Я же буду рабочую карточку получать. И вам хлеб приносить.
– Тебя на казарменное положение переведут, и мы с Павликом одни останемся.
Юрка помолчал, потом сокрушенно помотал головой:
– Вам одним не справиться. Но нам на детские карточки не выжить.
– Прибавили же… – робко напомнила Женька.
– Жень, на вас с Павликом надо пенсии оформлять, а документов нет, ну… похоронка-то у Елены Ивановны осталась. Ты номер части не помнишь?
Женька со слезами на глазах помотала головой:
– Нет. Он на письмах был, оттуда списывали и бабушка, и мама.
Очень хотелось забраться под ворох тряпья, не обращая внимания ни на каких вшей, которыми кишмя кишело все вокруг, заснуть и не проснуться. Но лежать нельзя, если ляжешь, то уже не встанешь, завтра сил больше, чем сегодня, не будет, их не хватит, чтобы сходить за хлебом, за дровами… Пока есть хоть какие-то силы, нужно идти, нужно бороться.
Возможно, они отправились бы в детский дом, но тут случилось нечто, давшее надежду на жизнь…
– Эй, есть кто живой? – послышался от дверей хриплый от простуды мужской голос.
– Дядя Миша! – взвыл Юрка, выбираясь из-под одеяла.
Сделать это быстро не удалось, в кухню успел заглянуть рослый мужчина в полушубке.
– Вот вы где… Как у вас холодно. Чего же печку не растопите, лень?
Он поставил у входа большой вещмешок, шагнул к печке, снимая рукавицы. Огляделся…
– А дрова где?
Юра, который уже выбрался из-под вороха тряпья, поздоровался за руку, как взрослый, кивнул на пару оставшихся от последнего похода досок:
– Вот. Только они не лезут в печь.
– И все? А где бабушка, Вера, мама, девчонки?
Юра мрачно мотнул головой:
– Нету.
– Кто из взрослых есть?
– Никого.
Чего объяснять, разве непонятно, что если они одни, то остальных уже нет?
Дядя Миша и сам понял, глухо пообещал:
– Ладно, я сейчас. – И поинтересовался: – Топор есть?
– Вон там. – Юра кивнул на стоявший у двери топор, поднимать который ему не под силу.
– Ага, уже что-то…
Когда дядя Миша вышел за дверь, Женька поинтересовалась:
– Кто это?
– Бабушкин племянник. Внучатый. Он буерист.
– Кто?
– Ну, до войны на такой штуке по льду ездил, вроде санок под парусом.
– А зачем?
– Спорт это такой. Сейчас он на фронте. Вы лежите, не вылезайте.
Женя и Павлик остались лежать под грудой одежды, наблюдая, как вернувшийся с несколькими обломками досок дядя Миша и Юрка сначала разбивают эти доски, а потом растапливают печь. Дядя Миша снял шапку и полушубок, и Женька увидела, что он совсем молодой, только лицо сильно обветрено и голос сиплый.
Пока возились с печкой, Михаил рассказывал о Ледовой трассе.
– Опасно, аж жуть. Немцы обстреливают, машины в воронки попадают и под лед уходят. Страшней всего, когда из-под воды из проруби еще долго свет фар видно. Видишь, а помочь не можешь.
Женька ахнула:
– Что же они не видят эти воронки, что ли?
– Едут ночью и фары не всегда включают, чтобы светомаскировку не нарушать. И мороз воронки быстро тонким льдом затягивает. Нужно время, чтобы толстый лед встал. Это мы белым все покрасили и днем движемся.
– Куда движетесь?
Михаил стал рассказывать о буеристах.
– Буер, конечно, не полуторка, зато едет куда быстрей и может двигаться днем и ночью. Сначала мы только разведку проводили и немецких и финских десантников уничтожали, потом трассу размечали, воронки обозначали… И сейчас обозначаем.
– Как?
– Флажками и фонарями специальными, которые с самолетов не видно, а шоферам видно. Ну и туда-сюда до Кобоны возим, туда людей, обратно продукты. Буер при хорошем ветре быстро идет, куда быстрей машины. Полчаса до Кобоны.
– Как полчаса?!
