В одной кастрюле вымачивалась горчица для будущих лепешек, в другой столярный клей для студня. Еще несколько месяцев назад никому и в голову не могло прийти, что это можно есть, после блокады никому не придет в голову попробовать такие «деликатесы», но в конце января 1941 года в блокадном Ленинграде, где из-за нехватки электроэнергии на некоторое время встали не только трамваи, но и хлебозаводы, даже столярный клей стал деликатесом.
– Жалко, хомуты пропали… – вздохнул Юрка.
– Да, жаль, не успели сварить, – согласилась его подруга.
Хомуты, вернее, конскую упряжь Станислав Павлович и Иван Трофимович купили в конце сентября. Никому ничего не объясняя, сходили с большой тележкой на рынок, где еще работал магазин, торгующий разными скобяными и подобными кожаными изделиями, и привезли оттуда мешок ремней и по хомуту. Сложили все в кладовку, объяснив:
– Не понадобятся – вернем в магазин.
Ремни полагалось нарезать узкими полосками, долго вымачивать и вываривать. За суп сходило, а уж если имелась щепотка крупы!..
– Юр, мне приснилась жареная картошка.
– А мне в мундире. Я ее чистил, посыпал солью, макал в масло и ел! Горячую, рассыпчатую…
Они стали вспоминать, что вкусного ели до войны.
Удивительно, но в этих воспоминаниях не было пирожных или дорогих конфет, сейчас куда более вкусной казалась простая, но сытная еда.
– И манная каша… пусть даже с пенками. Я их терпеть не могла.
– Я и на перловку согласен.
– И яичницу с колбасой… Павлик, ты знаешь, что такое яйцо и колбаса?
Малыш подумал и помотал головой.
– Не помнит, конечно. Ничего, Павлик, вот скоро закончится эта чертова блокада и вообще война, мы купим на все деньги еды и будем целую неделю только кушать!
Юрка рассмеялся:
– Лопнешь, Жень. Или живот взорвется.
– Даааа… Я буду толстая-толстая… и сытая… Возьму два куска хлеба… белого хлеба, на один положу толстый кусок колбасы, а сверху на нее толстый кусок сыра. Второй кусок намажу повидлом… не земляным, а яблочным и намажу толстым слоем густой сметаны. И буду кусать то от одного куска, то от другого. И запивать сладким чаем. Очень сладким…
Они еще долго перечисляли, что съедят и как будут все это смаковать. Какой вкусной казалась теперь довоенная еда! Не мороженое или пирожное, не торты или конфеты, а то, что было на столе каждый день и в изобилии. Поесть вдоволь просто хлеба, пусть черного, пусть плохо пропеченного, но вдоволь.
– А я бы не стал вот так кусать, – мечтательно протянул Юрка. – Я бы порезал белый хлеб на маленькие кусочки и каждый отдельно обмакивал в масло.
– Я тоже по кусочку. Пусть даже повидло будет земляное, но чтобы ложкой понемногу брать и слизывать.
Земляное повидло – тоже изобретение блокадного Ленинграда. Где еще можно было попробовать повидло из… земли? Настоящей земли, почвы, пропитанной патокой сгоревших Бадаевских складов.
Когда в первый день блокады 8 сентября разбомбили Бадаевские склады на Киевской, деревянные конструкции загорелись с легкостью, пострадали запасы муки и сахара. Конечно, на складах были не только эти запасы, но в основном они. Запасы не так велики, как объявляли власти, мол, гитлеровцы разбомбили продовольственные склады, потому Ленинград и голодал. На неделю сгоревшего для города хватило бы, но не больше.
И пока одни ужасались черному дыму, поднявшемуся в небо, другие восхищались жуткой красотой пожара, третьи, самые практичные, бросились к пожарищу с лопатами и ведрами, нет, не тушить – копать. Через неделю на месте сгоревшего сахара был основательный котлован. Немного погодя на рынках уже продавалась черная земля, пропитанная патокой от сгоревшего сахара. Расценки на землю с разной глубины были разными в зависимости от степени пропитки.
Вот из этой земли и делали повидло. Для этого ее очень хорошо промывали, используя потом воду как сироп, долго варили и ели. От черного блокадного деликатеса, как и от желе из столярного клея, котлет из книжных корешков, лепешек из горчицы и прочих изобретений голодных людей повальных смертей не было, разве только заворот от несварения из-за большого количества съеденного сразу. Да, бывало, когда человек не выдерживал и съедал то, что предназначено для целой семьи.
Снова затягивало, накрывало своей темной пеленой отчаянье.
Будь они постарше, сообразили бы о пенсиях и прочем, но Юрке едва исполнилось двенадцать, Жене десять, а Павлику и четырех не было, совсем дети, они обладали только бытовой сообразительностью, поневоле выработанной за последние полгода. На счастье всех троих, рядом несколько месяцев были умные взрослые – Ирина Андреевна и Станислав Павлович, многому научившие и много показавшие. Не будь этих навыков выживания, и само выживание стало бы невозможно.
Февраль в блокадном Ленинграде был ничуть не легче, а во многом и труднее даже смертного января.
Казалось, зиме не будет конца, как и голоду, и бесконечным бомбежкам.
