– Неправда! – вскинулась Галка. – Он первый предлагал позвать Андрюшку, он себе ничего не присваивал… и не командовал, как некоторые…
– Вот видите, – подойдя к ней и опустив руку на ее плечо, думает вслух Виталий, – можно, значит, и так объяснить: человек хотел дружить с вами, собрать вас за своим столом… От одиночества он пошел на эту хитрость, не от хорошей жизни! И в сущности, он мало что выдумал, там больше правды, в этом письме… Парень кожей чувствовал, что где-то люди в беде, только не знал какие… И я, шляпа, не оценил сразу, не понял… Их мы не спасли, далеко они. Но давайте хоть со своими товарищами обращаться по-человечески! Об этом и хотела говорить с вами Виолетта Львовна, но вы были «заняты»!
И по глазам Числитель увидел, что эта речь дошла. Если не до всех, то до многих.
– Вот у меня вопрос к Мише Гродненскому. Кто сегодня принес клей и опрокинул на тетрадь Пушкарева?
– Это не я, – хмуро отозвался Гродненский, не поднимая глаз.
– А что Коробов скажет?
– Я не приносил, – с достоинством говорит Андрюша.
– А мне все-таки кажется, что это сделали ты и Гродненский. И не исключено, что Курочкин. Вот, кажется, и все! Поэтому вы трое скажете своим мамам… нет, с мамами я не могу… вы скажете своим отцам, что их вызывают в школу…
– Да, а если он дерется, как ненормальный, – заскулил Гродненский. – Если он меня убьет?
– Я ему скажу, чтоб он поаккуратней. А если отцы не придут – я звоню им на работу. Ясно?
– Мой не придет, – ломким голосом говорит Андрей. – Он занят…
– Что, с утра до позднего вечера?
– Да!
Класс затаил дыхание. Смысл столь напряженной тишины неясен одному Виталию.
– Где же он так много трудится?
– Это нельзя при всех говорить! – крикнул ужасно взволнованный Гродненский.
– Ух ты, как интересно! – удивляется Виталий. – А я потихоньку. – Он вдруг начинает понимать, что это очень важно для ребят.
И он листает классный журнал, водит пальцем по одной из последних страниц. Чутье или догадка, которая сродни вдохновению, владеет им в этот момент.
– Не надо! – заклинает Андрюша. – Я вам потом скажу!
– Ну, не надо, так не надо, – вдруг согласился Виталий и закрыл журнал. – Но у твоего папы вполне приличная работа! Какой смысл ее скрывать? Да и журнал всегда может попасть ребятам в руки – и что тогда?
Тягостная пауза, а потом надсадный Андрюшин голос:
– Да! Там написано: мебельная фабрика номер четыре!
Глаза мальчишек из его компании округлились.
– Ну и что ж такого? – хрипло убеждает Андрей ошеломленный, настороженный класс. – Если человек по правде засекреченный, у него, что ли, на лбу написано, какая его работа?!
– А чего ты разорался? – полушепотом говорит Числитель, прищурив глаза. – Болтун, братец, – находка для шпиона. Я и сам знаю, что эта фабрика секретная: она ж стулья делает не стандартные… а с двойным дном! – Он легко поднял за ножку стул и перевернул его; обитое клеенкой сиденье упало. – Только об этом – ни-ко-му…
И он так значительно предъявил эту дырку в стуле, так загадочно через нее подмигнул, что шестой «Б» разразился хохотом.
От этого смеха Коробов сник, как простреленный из рогатки воздушный шар: ясное личико его точно запылилось, сузилось и стали маленькими глаза, даже светлые легкие волосы как будто сереют – и он вскакивает из-за своей парты, несчастный и свирепый…
– Не я принес клей! – хрипло выкрикивает он. – Это вот кто! – Жест в сторону Гродненского. – Курочкин знает! И Тарасюк! И Погодин! Все могут подтвердить! И стих на доске не я писал, а Козлята! А еще в том году Гродненский принес кошку!
– А кто велел? – спрашивает оглушенный этим доносом Гродненский.
– А если б я велел тебе с пятого этажа сигануть?
– Сядь, успокойся, – поморщился Виталий Павлович.
– А отец все равно не придет! Лучше бабушку вызывайте! За меня бабушка отвечает…
Андрей сел, уронив голову на руки, плечи его затряслись. Общее замешательство. Да, поздно Числителю отступать – он в кольце этих сложных интересов, этих раскаленных страстей… А тут еще открылась дверь и вошел Леня Пушкарев – запыхавшийся, бледный, с челкой, похожей на мокрый жгут.
И сразу – тишина.
– Здравствуй, – вежливо говорит Виталий. – Знаешь, нам тебя не хватало… Сядь, отдохни…
Но Лене не до покоя.
– Портфель Виолетты Львовны здесь? – сурово спросил он.
Виталий оглянулся на подоконник:
– Этот?
– Ага… Там у нее валидол… и этот… нитроглицерин!
Он схватил портфель и кинулся обратно, но в дверях столкнулся с директрисой. Она тоже бледна и трудно дышит. Часть класса встала, другая сидит в оцепенении.
– Уже не надо, Леня, спасибо тебе, садись… Хорошо, что вы здесь, Виталий Палыч, я думала, ребята одни. За Виолеттой Львовной приехала «скорая»… Сердечный приступ… Ничего, ребята, не беспокойтесь, это бывает. Занимайтесь…
И Нина Максимовна мягко прикрыла за собой дверь.
– Допрыгались, – горько сказал, помолчав, Виталий. – Теперь хотя бы дошло? И подумайте, человек вас не выдал, не сказал, что все это из-за вас, – директор же явно не в курсе… Так что вы-то в порядке…
Он прошелся к окну, отворил его пошире и вздохнул:
– Неужели кто-то должен рисковать своим сердцем, чтобы вы стали людьми?
