— Почему ты всегда говоришь так, словно плывёшь по течению? С королевским долгом и здесь. Ты разозлился, когда она начала оскорблять меня, но ради себя и слова не сказал! Так нельзя! Да, люди бывают разными, и мне жаль, что такой оказалась твоя сестра, но нельзя позволять таким людям давить на тебя и помыкать.
Элисса честно сказала всё, что думала, но тут же пожалела об этом. Алистер и так был расстроен и подавлен. Не стоило говорить всё это прямо сейчас, но в доме Голданны Элиссе было так обидно за него.
— Прости меня, я…
— Да ничего, — махнул он рукой, глядя в сторону. — Пойдём отсюда.
Элисса почувствовала вину за свои резкие слова. Алистер долгие годы грезил о семье, а она оказалась вот такой. Алистер глубоко погрузился в себя. Он даже не услышал, когда Элисса спросила, хочет ли он зайти в какую-нибудь лавку. Вокруг царила бурная жизнь Торгового квартала: бегали дети, ездили повозки с товаром, купцы торговались с покупателями — и ничто из этого уже не занимало Стража.
Рядом стояла церковь, у входа в которую две монахини по очереди читали на память Песнь Света:
— «Всякий человек есть творение рук Создателя: от рабов до королей…»
Элисса прекрасно знала эти строки. Матушка Меллол из Хайеверской церкви часто читала «Преображения».
— «…кто же будет нести бред самым малым из детей Его, отставлен будет и проклят».
Элисса на миг задумалась. Разве в Песни пелось так?
— «Кто же будет нести бред»! Это ты несёшь бред! — воскликнула первая монахиня. — И не «отставлен», а «оставлен».
Вторая монахиня, которая на вид была гораздо старше первой, серьёзно обиделась:
— Прекратишь ты, наконец, меня поправлять?! Я знаю Песнь Света как свои пять пальцев!
Элисса не сдержала смешок.
— А? Ты что-то сказала? — очнулся от раздумий Алистер.
— Пойдём, — Элисса потянула его за руку. — Пообщаемся с теми монахинями.
Алистер не понял, с чего вдруг его любимую понесло к церкви. Лично он наслушался Песнь Света и монахинь до конца своей жизни, но не стал спорить. Едва они подошли к ним, как старшая из них, почти пожилая, поздоровалась:
— О, здрасьте.
— Кхем, это она так хотела сказать: «Здравствуйте, во имя Андрасте», — поправила другая помоложе. — Сестра Теохильда недавно пришла в лоно Церкви.
— Вы очень мило читаете Песнь Света, — сделала Элисса комплимент Теохильде, отчего та чуть не раздулась от гордости:
— Видишь, Перпетуя, — назидательно сказала она младшей, — а ты всё время меня поучаешь.
— Можете почитать ещё что-нибудь? — с невинными глазами попросила Кусланд.
— Конечно! Как вам этот милый стих? — пожилая сестра откашлялась. — «Та душа, кто раскаивается, чью веру не сокрушила тьма мира, кто не дичится…
Не кичится…
— …не глумится над обездоленными, но находит отраду в порядке и творениях Создателя, та узрит совет…
Свет.
— …благодати Создателя. Да будут безопасны её дороги в этом мире и в мире ином. И не будет Завеса страшна для неё, и не будет знать она страха смерти, ибо будет Создатель ей щитом и опорой, моряком в её дальнем плавании…»
Алистер терпеливо слушал, глядя в землю, пока не понял. И поднял глаза.
— Нет в Песни никаких моряков! — воскликнула Перпетуя и всплеснула руками.
— Перестань меня поправлять! Что бы на твоём месте сделала Андрасте? Она, небось, не была такой занудой!
— А мне этот вариант Песни больше нравится, — с невинным видом заметила Элисса и обернулась на Алистера.
— Мне тоже, — улыбнулся он. — Жаль, что нам в монастыре не преподавали её в таком виде.
— Может, расскажете нам о Песни Света? — не унималась Элисса. Наблюдение за этой парой монахинь вызывало у неё улыбку.
Пожилая Теохильда всплеснула руками:
— Рассказать о Песни? Это что тебе — пирог? Да, вкусно, только с ванилью немножко перебор.
Алистера уже пробирало рассмеяться во весь голос.
— Сестра, просвещать несведущих — священный долг Церкви, — терпеливо заметила Перпетуя.
— Да все только и говорят «Песнь Света», «Песнь Света», а это не Песнь, а Болтовня Света какая-то! Почему никто уже не поёт хорошие стансы?
— Сестра! Не могла бы ты перестать так говорить о Песни!
Пока монахини спорили, двое Стражей тихо покатывались со смеху. Элисса ещё держала изо всех сил на лице вежливую улыбку, а вот Алистер уже почти смеялся во весь голос. Когда из вежливости сдерживать хохот уже было невозможно, они, громко прыснув, попрощались с монахинями и отошли подальше, чтобы от души похохотать.
— Видишь, что наделала? — сердито шепнула Перпетуя. — Что прихожане теперь будут думать о Церкви после твоих выступлений?
— По-моему, я их достаточно просветила, — деловито заметила Теохильда, — и кстати, когда обед?
Алистер с Элиссой за углом смеялись так громко, что прохожие стали странно на них поглядывать. Когда поток смеха иссяк, Кусланд вытерла перчаткой подступившие от смеха слёзы. Алистер до сих пор хихикал:
— Да-м. Таких бы монахинь да в наш монастырь.
Элисса нежно глядела на его улыбку. Понял ли он, что она хотела поднять ему настроение?
Он понял.
— Это вы Серые Стражи? — услышала Элисса, вздрогнув. — Вам письмо!
