Давид заскучал, на суше все точки сопротивления были подавлены, и, по сути, ему заниматься было нечем. Экономические заботы князь с легким сердцем возложил на плечи Теодора Кастомонита, дяди его юной Феодоры. Ночи принадлежали ей, юной жене, чья изобретательность в любовных играх не знала границ, а вот чем заполнить дни, оставалось загадкой. После недолгих размышлений, столицей новорожденного княжества, влившегося в состав Византийской империи, была провозглашена Ольбия. Не только выгодное расположение предопределило выбор, но и щемящая сердце ностальгия: Ольбия неуловимо напоминала Давиду утраченную родину. Охота более не тешила, экономические тяжбы вызывали лишь зевоту. И словно в ответ на его томление, из Туниса пришли вести о высадке византийского десанта. Давид увидел в этом не просто возможность проявить себя перед императором, но и шанс развеять смертную тоску, сковавшую его душу. В Африке, на этой арене столкновения интересов империй, он мог вновь почувствовать вкус опасности, звон стали и пьянящий запах победы. Ни невинные мольбы юной жены, ни мудрые увещевания старой Цахис не смогли удержать Давида от похода. Лишь Теодор, недавно назначенный на должность мсахуртухуцеса, министра двора и управителя царского домена, не стал перечить порыву молодого князя, а лишь незаметно подкорректировал его пылкие планы. Теодор, словно опытный кормчий, направлял неукротимую энергию князя в нужное русло. Он обеспечил сбор ополчения, куда в первую очередь попали представители ненадежных сардских и корсиканских родов, а также все желающие хорошо зарекомендовать себя перед князем на поле боя. Кроем того в личную тысячу Давида он отобрал лучших воинов, обеспечив их лучшими конями и оружием. Кроме того, он позаботился о надежном флоте, способном доставить войско к нужным берегам, а также направил специально обученных людей, которые помогут быстро вывезти наиболее ценную добычу. Теодор понимал, что для Давида этот поход – не просто военная экспедиция, а необходимость, способ вырваться из золотой клетки власти и рутины. Он хорошо относился к мужу своей племянницы, видя в нём хорошего воина, но плохого хозяйственника, и был согласен на роль теневого правителя, не страдая излишней гордыней и амбициями.
Прощание с Феодорой было коротким, но страстным. Юная княгиня, понимая, что ее мольбы бесполезны, одарила мужа ночью страсти и любви. Цахис, облаченная в праздничные одежды, лишь молча благословила Давида, ее глаза выражали глубокую печаль и невысказанные опасения. И вот, под шум морских волн и крики чаек, флот Давида отплыл к чужим берегам. Князь стоял на носу флагманского корабля, всматриваясь в горизонт, и в его глазах горел огонь, отражавший не только солнце, но и жажду битвы, жажду жизни. Ольбия осталась позади, а впереди его ждали новые земли, новые испытания и, возможно, новая судьба.
Весть о брачном союзе царицы Тамар и муганского эмира Ашкар Сункура обрушилась на Грузию громом среди ясного неба, словно расколов надвое души подданных. Народ, в чьей генетической памяти жили лики Багратионов, был потрясен самой мыслью о чужеземце, да еще и иноверце, на троне. Двор застыл в тягостном оцепенении, словно перед надвигающейся бурей. Вельможи, вчера еще готовые преклоняться перед Тамар, теперь прятали взгляды и шептались по углам, словно воронье, деля добычу, и взвешивали свои шансы в новой игре. Фавориты царицы, купавшиеся во внимании еще вчера, всё чаще сталкивались с ледяным фронтом неповиновения: грузинская знать почуяла близкий закат их влияния. Духовенство – и православное, и мусульманское – роптало в унисон: венчание должно было состояться в нововозведенном храме всех богов в Шамкире – единственном месте, где ни один из супругов не был вынужден предать свою веру. Тамар же стояла непреклонно, словно скала, о которую разбиваются волны: она не отступит от христианства и не позволит Ашкар Сункуру вмешиваться в дела церковные. Условие, вызвавшее лишь глухое ворчание среди муганской знати, было принято.
Сама Тамар, чувствовала бурю, зарождавшуюся в сердцах ее подданных. Ее решение было продиктовано не пылкой страстью, а холодным расчетом дальновидного стратега. Муганское эмирство, распростертое к югу от Грузии, от слияния Араза и Куры, до самого подножия Талышских гор, сулило царству не только новые земли, но и значительный прирост населения, среди которого почти треть составляли православные христиане. Этот брак был призван не только расширить границы державы, но и, возможно, предотвратить кровопролитную войну, надвигавшуюся темной тенью. Сейчас, когда Грузия утверждала свою власть в Арране и Арбедиле лезвием меча, а взор царицы был устремлен на отпавшую Имерети, союз с сильным соседом был жизненно необходим, словно воздух.
