Я вступил в спор с Динамовым об индивидуализме, или, точнее, об аристократии ума как антиподе власти массы. Слабый ум и сильный ум получили каждый свою обычную долю в споре; вопрос был в том, где и как их применять. В противовес коммунизму с его принудительным равенством я защищал благожелательный международный капитализм, который, вполне возможно, достигнет тех же результатов. Он не соглашался, но не смог отрицать все трудности, с которыми сталкивается практика коммунизма здесь, в России. В полном изнеможении мы наконец прекратили дискуссию.
25 нояб. 1927 года, пятница, Москва, Grand Hotel
Серый и очень пасмурный день. Меня раздражают задержки в получении здесь важных интервью, и я решаю отправиться в Ленинград, чтобы дать БОКС время организовать нужные мне беседы (Сталин, Бухарин[240], [нечитаемо]). В ожидании отъезда, который будет в полночь, я посещаю Третьяковскую галерею[241], самую большую русскую галерею в Москве, чтобы получить представление о русском искусстве. В двух ее залах выставлены произведения Репина, в том числе большая картина, изображающая Ивана Грозного сразу после того, как он убил своего сына. Это действительно мощное произведение. Большинство картин, собранных здесь, очень хороши, по ним легко судить о жизни и обычаях русских за последние 200 лет. До сих пор это был очень мрачный мир – леса, плохие дороги, мало техники, снег и жара. Но это очень красочный мир, непохожий на другие. Никто не позаботился о том, чтобы дать пояснения о русских художниках на английском языке, поэтому кто что написал, я так и не понял. Но само искусство – и показанная здесь Россия – навсегда останется со мной.
Потом я вернулся в отель. По пути нашел подкову. До 6 [вечера] отдыхал, потом упаковывал вещи и писал письма. В 9:30 [вечера] пришла Р. К., в 10 – Тривас. В 10:30 мы выехали на такси на вокзал, в 11 погрузились в спальный вагон. Тривас возжелал Р. К., что заставило его виться вокруг нее до 12 часов, но, с очевидностью, он ничего не добился, потому что по возвращении молча полез на верхнюю полку.
