Гильом метнулся в конус. Дими отступил на шаг, стиснул рукоять короткого меча. Колдун поднял кулаки. Грегор вбежал в комнату. Гильом ударил по конусу света изнутри, вкруг его кулаков заклубилась тьма. Рот разверзся в крике, но ни звука не вырвалось наружу. Что-то сползало с рук Гильома, с его лица. То были клочья мяса. Димитрий смотрел как зачарованный.
– Для него все кончено, – сказал Хивел. – Документ.
Дими потянулся за документом, но коснулся лишь стекла.
– Его нет. Осталось только…
– Подобие, – из последних сил выговорил Хивел.
Димитрий сжал рукоять меча, но Грегор уже вытащил маленький стальной пистоль. Сверкнуло пламя. Печать Генриха VI разлетелась на осколки стекла и кусочки алого воска.
Конус энергии задрожал и растаял. Дими вытащил гладий. Гильом тяжело рухнул на пол. Дымящийся пергамент, исписанный красивым писарским почерком и забрызганный воском, опустился на пол рядом с колдуном. Ветер улегся.
Внезапно удушающе завоняло гнилым мясом.
– Что вы сделали? – глухо спросила Цинтия, глядя на разлагающийся труп. Над ним резной египтянин держал анх бессмертия. Модель планетной системы остановилась.
Хивел прислонился к косяку, не глядя ни внутрь, ни наружу.
– Весь этот свет и шум должен черпать откуда-то энергию, – со злостью проговорил он. – Гильом делал две работы, обе очень затратные, и затем, не сосредоточившись толком, добавил третью, для обороны. При этом он не указал, от кого
Хивел повернулся к остальным и с внезапной горечью произнес:
– Безумие – творить настоящую магию, когда есть столько удобных трюков. Но мы все безумцы. И не останавливаемся, пока не уничтожим себя.
Он умолк и тихо сел.
Снизу донесся грохот – молотили в парадную дверь.
Димитрий и Цинтия помогли Хивелу встать. Грегор поджег документ Кларенса от пламени фонаря и бросил пергамент догорать на разбитую стеклянную столешницу.
– Через черный ход, – сказал Дими, – пока люди Людовика до этого не додумались.
Хивел кивнул и очень спокойно проговорил:
– Нас ждет корабль в Англию. Давайте проверим, удалось ли нам сегодня сделать что-нибудь путное.
В таком большом городе, как Лондон, неизбежно были люди самых разных вер, и под конец года всем им находилось что отпраздновать: прибавление дня после солнцеворота, самую длинную ночь (и то, что за ее время можно сыскать), рождение Митры, сатурналии, смену лет со всеми ее общественными, нумерологическими и астрологическими значениями, двенадцать месяцев, превращающие виллана из забитого сельского труженика в свободного городского бедняка.
И в этот декабрьский день чуть ли не все лондонские празднования выплеснулись на улицу, что было шумно, красочно и весело, но затрудняло движение почти до полной невозможности.
Хивел, Димитрий, Цинтия и Грегор поворачивали вправо, влево, а порой и назад, то и дело упираясь в профессиональных танцоров, медвежью травлю, молодчиков с дубинками, ищущих случая разбить бочонок или башку, миннезингеров, рыдающих над лютнями. В сточных канавах к обычным городским нечистотам примешивались мятная вода и прокисшее пиво, а то и кровь, где Малютки Джоны схлестнулись между собой. Здесь были Гавейны, подпоясанные зелеными кушаками, рогатые Херны-Охотники и Кириллы в короне и с писчим пером в руках. Хористы речитативом славили любое божество, какое соблаговолит преклонить к ним слух. Милк-стрит млечно белела: Досточтимая компания великого и тайного искусства зубоврачевания в полном составе вышла приветствовать вхождение Солнца в знак Козерога, благоприятное для выдирания зубов.
Они проехали таким манером еще несколько кварталов, когда впереди раздался звук канонады. Дими наклонился вперед, Грегор крепче сжал поводья. В холодном безветренном воздухе плыл дым и стучали башмаки. Из боковой улочки, сверкая золотистыми шипами и глазами размером с блюда, с топотом выползла исполинская змея. Она раскачивалась на двух десятках человеческих ног в деревянных башмаках. Люди вокруг кричали и размахивали горящими палочками, от которых с треском разлетались искры.
– Катайский дракон, – объяснил Хивел. – Шутихи безопасны, однако могут напугать лошадей, так что осторожнее.
Он повернулся к Цинтии. Она сидела на лошади, чуть подавшись вперед, и смотрела на дракона и на фейерверки. На ее лице застыла бесстрастная маска, однако левая рука сжимала край черного плаща, словно от судорожной боли.
Димитрий тронул ее за плечо. Она обернулась, как будто резко пробудившись от сна, и сказала:
– Спасибо, со мной все хорошо, просто стараюсь удержать лошадь… Не хочется сломать шею из-за нескольких огненных цветов.
