В первую незнакомую секунду меня обожгло, нервно и хлестко. Я глядел на чистые, естественные изгибы лопаток без единой лишней черты, и не знал, что думать.
Затем проснулись мысли другие, вполне определенные. Пепел и дождь! Самому, что ли, сходить окунуться в прохладной водичке? Пока, как говорил дядя, все не накрылось медным колоколом?
Хотя День трех колоколов только через неделю…
Квентин, заткнись.
Лин застегнула рубашку и обернулась. Я не успел отвести взгляд, и несколько мгновений мы озадаченно смотрели друг на друга.
– Пора питаться, – нарушила молчание Лин. – Предадим картофель огню?
– Точнее, неворошенному жару под пеплом, – я начал разгребать угли палкой. – Вино будем пить холодным?
– Ты волшебник, ты и разогревай, – она протянула мне флягу. – Только учти, другой посуды у нас нет.
Я представил, как по руке стекает раскаленный добела металл, и торопливо поставил флягу на землю.
– Рисковать не будем. Я займусь картошкой, а тебе достается честь нанизывать хлеб на прутики.
– Тоже дело, – легко согласилась Лин.
Вскоре мы уже уплетали свежезажаренную ветчину с печеной картошкой. Хлеб подгорел местами, но я все равно не ел ничего вкуснее. Забавно: на ферме всегда было где развести костер, а на кухне – взять овощи и мясо. Почему же мы никогда так не сидели?
Впрочем, еще более дико было бы представить, что мои предки разжигали костры на площадях Сорлинн, чтобы подрумянить окорок. Каждому свое.
– Мне снился поразительный город, – задумчиво объявил я, вытаскивая из углей яблоко. – Город-легенда. Я слышал о нем, но ни разу не представлял так близко, так ярко.
– Во сне? – Лин опустила мешочек с изюмом. – А наяву ты его ни разу не видел?
– Кто-то из моих предков видел. У тебя так никогда не бывает?
– У меня? Нет, – она нахмурилась. – Я редко помню сны. Чаще снится что-то волшебное. Иногда мы с мамой собираем цветы, иногда я скачу на лошади. Бывает, у мэтра появляется рука, а иногда, – она запнулась, – я вытягиваю руки, и вокруг летят искры.
– Мне никогда не снились родители, – признала я. – Ты счастливица.
Лин покачала головой.
– Просыпаться все равно приходится. Я бы посмотрела мир чужими глазами: бабушкиными, мамиными. Представляешь Лин, которая жила тысячу лет назад? А если у меня в предках были драконы? Засыпаю – и лечу над полями, выше ветра, быстрее любого мага! А увидеть свет глазами самого первого дракона? Первого человека?
– Я бы не отказался, – кивнул я.
– Серьезно, Квентин, если тебе это не приснилось, – она улыбнулась одними глазами, – тебе позавидовал бы кто угодно.
– Ты столь пламенно восторгаешься, что я начал сомневаться, – я потянулся через остывающий костер. Вот они, «Мифы и легенды». – Помнишь «Врата времени»?
– Почти наизусть. Ты и их видел?
– Я видел город, где, по легенде, они должны стоять, – я задумчиво погладил переплет. – Я не видел самих врат, но… на миг мне показалось, что они зовут меня.
– Значит, некоторые драконы на самом деле ушли в прошлое, -.тихо промолвила Лин. – Самые благородные из них.
– Или самые трусливые!
Мой ответ прозвучал резко, резче, чем я ожидал. Во сне я готов был предать память родителей. И, проснувшись, не находил себе оправдания.
– Их могли обмануть, – произнес я тише. – Уходя, они верили, что спасают мир, но так ли это было?
Лин уверенно кивнула. Ну-ну. Кто из нас ведет род от драконов, а?
– Они уберегли нас, – решительно заявила она. – Ты же помнишь: земля истончилось, поднялась вода, и драконы поняли, что в этом веке им не место.
– А в прошлом, значит, земля была крепче, репа слаще, и огненные ураганы встречали рукоплесканиями, – язвительно отметил я.
– Так было!
– Ага. Десять раз. – Я с отвращением посмотрел на книгу. Все-таки умудрился посадить жирное пятно, молодец. – Глупый, трусливый миф.
– Думаешь, они ушли обратно во дворцы, не пожертвовав ничем? А Первый, который сбросил крылья, отказался от огня и принял воду, стал человеком? Он говорил о душе, о том, что каждая жизнь вечна, что драконы своим бездумным огнем износят землю! Трус?
Я чуть было не брякнул: «нет, идиот», но, глядя на ее лицо, словно освещенное изнутри, удержался. Вместо этого я сказал:
– Не знаю. Темно уже, поздно. Давай спать.
Костер мы затоптали быстро: вечерняя роса уже сошла, было влажно и прохладно. Лин достала из сумки тонкое, прочное полотнище и устроилась по одну сторону костра, ближе к реке. Я завернулся в плащ в смутных сумерках по другую и уже засыпал, как в темноте раздался шепот:
– Квентин?
– Как ни странно, еще здесь, – шепотом же отозвался я. – Лелею мечту об отдыхе.
– Ну и зря. Лучше ответь, только честно: ты веришь, что все это было? И драконы не ведали страха воды, и люди становились драконами, и любой мог уйти в далекое прошлое и построить жизнь заново?
– Наверное, не любой, иначе какой смысл жить? Врата стояли не для всех, Лин. Только для драконов. Их возвели в знак покаяния в год первой казни… да они и были покаянием. Символический способ искупить ошибку, совершенное изгнание без малейшей надежды вернуться. Драконы больше не хотели проливать кровь. Потом, правда…
