Роне не был уверен, сказал Дайм это вслух или нет. Неважно. Просто он был слишком хорош. Настолько хорош, что Роне отступил на полшага — чтобы не подбежать к нему, сломав игру к екаям лысым — и упал в очень кстати оказавшееся позади кресло.
С подлокотниками. В которые можно было вцепиться дрожащими пальцами. Грозная могущественная Тьма, кажется, опять продула коварной Магбезопасности.
И страшно этому рада.
— На колени. — Роне указал на место у своих ног.
С удовлетворением отметил, как светлый шер раздул крылья носа и прищурился. Могло бы показаться, что от гнева — но мятущиеся всполохи ауры ясно говорили: от возбуждения и предвкушения. Никакого гнева даже близко.
«Если только ты не вздумаешь бросить на половине пути, мой темный шер».
«Даже не надейся. Ты — мой».
— Твой, — отозвался Дайм, опускаясь на колени перед Роне и склоняясь низко-низко, к самому полу.
Так, что темно-рыжие, отливающие огнем волосы расплескались вокруг босых стоп. И тут же…
Роне едва подавил стон, а подлокотники кресла затрещали, так сильно он их сжал. Потому что шисов генерал МБ вовсе не собирался останавливаться на половине пути. Просто Роне оказался к этому не готов.
К тому, что Дайм коснется губами его пальцев. Потрется щекой о подъем стопы, лизнет выступающую косточку. Возьмет стопу в обе ладони и примется неспешно массировать и целовать, откровенно наслаждаясь каждым прикосновением.
И — вливать в тело Роне свет. Ласковый, сумасшедше прекрасный, омывающий его изнутри и снаружи божественный Свет.
На этот раз Роне застонал вслух, так это было хорошо. Прикосновение ладоней, скул, шелковых волос. Дыхание на коже. Мурашки. Дрожь. Настойчивые губы, рисующие огненный узор на колене — остром, некрасивом… плевать, Дайму все равно нравится!.. Тяжелые пряди, скользящие между пальцами. Легкие укусы — вверх по внутренней стороне бедра… и вниз — по второй ноге, до щиколотки, и сильное, влажное от испарины плечо под стопой, и снова губы…
— Мой темный шер, — сорвано, хрипло и голодно. — Позволь мне…
Не дослушав, Роне сгреб рыжие волосы в горсть, сжал — до сладкого стона — и притянул к себе. Полы шелкового халата давно разъехались, и руки светлого шера им в этом помогли.
Он опускал голову Дайма медленно, чтобы хорошенько рассмотреть, как тот охватывает его губами, прикрывая глаза, и принимает все глубже и глубже, в самое горло — так горячо, мокро и тесно, что мышцы сводит судорогой, а наслаждение выплескивается криком:
— Да-айм!
Дюбрайн успокаивающе погладил его по бедрам и сам застонал, сжимая горло. Вибрация его стона вышибла из Роне дыхание, залила все тело жаркой дрожью, заставила откликнуться — таким же горловым стоном, откинуть голову и вцепиться в волосы, потянуть, выпить короткую боль и вернуть ее стократ усиленным удовольствием…
Все было так хорошо и правильно! Снова — вместе, снова — единым целым, проникнуть друг в друга, слиться, ощутить себя живым. Нужным. Любимым. Поверить, что теперь — все будет хорошо. Дайм никуда больше не денется. Можно будет просто дышать. Свободно дышать. Как мало нужно для счастья-то.
Роне не очень понял, когда Дайм успел развязать его халат, стянуть с плеч и прижаться всем телом. Он просто обнял светлого шера, вдохнул его запах и прикусил мочку уха. Слегка. Но так, что Дайм тихонько застонал и потерся об него.
— Я соскучился по тебе, мой темный шер.
Лучше бы он этого не говорил. Месяцы одиночества, сотни непринятых вызовов, десятки безответных писем. Золотые крылья, укрывающие Шуалейду и ее убийцу — и взгляд мимо Роне, словно он — подозрительный чужак. Враг.
Едва утихшая боль в искалеченном и отравленном теле вспыхнула вновь, разлилась по венам кислотой, застряла шипастым комом в горле.
— Какая удача, мой светлый шер, — намотав рыжие пряди на кулак и притиснув обнаженное тело к себе, проскрипел Роне. — Потому что я не собираюсь тебя отпускать.
«Я сдохну, если ты снова уйдешь, шисов ты дысс», — не вслух, ни в коем случае не вслух!
— А что собираешься? — наполовину стон, наполовину насмешка. Чистая провокация.
— Трахать тебя, пока не разучишься сидеть.
«Все что угодно, чтобы ты остался. Приковать тебя к кровати. Свернуть пространство, чтобы ты не мог выйти. Остановить время. Умолять тебя. Валяться в ногах. Дать все, что ты захочешь. Все, что еще у меня осталось, а если не осталось — украсть, сотворить, неважно. Что угодно», — не вслух, ни в коем случае не вслух. Будет слишком больно, если Дюбрайн откажет. Если снова оттолкнет.
Вместо ответа Дайм снова застонал и вжался еще плотнее, так, что Роне ощутил каждую косточку, каждую мышцу его тела. И ярко выраженное согласие. Физически выраженное. А для полной ясности светлый шер потерся щекой о его руку и подставил напряженную шею с пульсирующими синими жилками — под самые губы, прося, нет, требуя поцелуя.
Вместо поцелуя Роне его укусил. Сильно, так что Дайм вздрогнул и резко выдохнул, но вырваться не попытался.
— Ну ты и сука, Дюбрайн, — сквозь зубы прошипел Роне и зализал укус. — Что, девчонка не дала, поэтому пришел ко мне?
