Ответить Роне не позволил, снова укусил — сильнее, до крови. И выпил полный боли и наслаждения стон — с губ, вместе с дрожью и возмущением. На этот раз настоящим, острым и терпким, почти как светлая кровь.
— Почему ты не писал? Не отвечал на вызовы? Этот проклятый лотос — ты послал мне, да? Чтобы я заткнулся и не смел даже…
— Придурок, — совершенно трезвым голосом оборвал его Дайм, сам схватил за волосы и заткнул ему рот. Своим ртом. А когда Роне потерялся в сумасшедших ощущениях и разучился дышать, бессовестно трезво и внятно выдал: — Хватит думать ерунду. Я здесь. Я твой. Я люблю тебя. И если ты, имбецил, этого не видишь, то сам себе зеленый гоблин.
— Синий гоблин, — ошарашенно поправил его Роне.
— По дыссу. Идиот и есть идиот.
— Почему ты не отвечал? Почему оттолкнул? По…
— Чтобы не убить тебя, кретина. — Губы в губы, глаза в глаза: бешеные, штормовые, манящие. — Знаешь, как хотелось? И сейчас хочется.
Судя по тому, как светлый шер толкался бедрами, хотелось ему вовсе не убивать. Ну, может, затрахать насмерть. Роне был согласен.
— Мог хоть пару слов написать! Что жив! Три месяца, дери тебя Мертвый, три месяца я понятия не имел, жив ты или сдох в проклятой Хмирне! Сука ты…
Его снова заткнули поцелуем. А потом — опустили глаза, спрятались, уткнулись лицом между плечом и шеей.
— Прости, — выдохнул светлый шер.
— Э… Дайм? — голос предательски сломался.
— Прости, Роне. Я не мог.
— Почему? Тебя там на привязи держали?
— На лотосе.
Роне вздрогнул, погладил светлого шера по спине, ощупывая пальцами плечи, лопатки и ниже, вдоль позвоночника.
Гладко.
Можно выдохнуть — у Дайма шрамов не осталось. По крайней мере, на теле. Не то что у Роне. Только он пока не готов их показывать. Чуть позже. Совсем чуть. Когда надышится.
— Зачем лотос? Ты… ты забыл меня? Снова?
— Вспомнил же, — пробормотал Дайм. — И сразу вернулся.
— Твое «сразу» длилось полтора месяца, Дюбрайн. И все это время ты не желал меня ни видеть, ни слышать. Это потому что… ты не простил? — последние слова Роне прошептал едва слышно. Может быть даже не вслух. Но его в любом случае услышали.
Прижались ближе, хотя куда еще-то. Помотали головой, так и не подняв глаз.
— Нет. Если тут кто-то и виноват, то я сам. Я… мне просто больно. Видеть тебя, слышать, даже думать о тебе больно. Как будто я снова там. На эшафоте.
Роне зажмурился и тяжело сглотнул. Проклятый Люкрес. Проклятая девчонка. Они достойны друг друга! Вот почему они не сдохли прямо там, оба?!
— И сейчас тоже больно?
— Не… неважно, — не смог соврать Дайм. — Справлюсь. Я знаю, ты пытался. Ты сделал все возможное. Просто…
— Просто явилась эта истеричка и все сломала.
От возмущения Дайм весь напрягся, закаменел… но не отстранился. Слава Хиссу, не отстранился.
— Чушь! Она не истеричка. Она пыталась помочь, просто не смогла ничего…
— Не смогла? — Роне нервно засмеялся, но тут же прикусил губу. — Еще как смогла. Сила есть, ума нет. Все, что я успел выстроить и связать, она порвала и переломала! Идиотка, она даже думать не пробовала! Увидела Ужасного Черного Колдуна — и все, получите виноватого. Она даже не посмотрела толком!
— О чем ты, Роне? — Дайм поднял голову с его плеча и настороженно заглянул в глаза.
— О том, что если бы она хоть немного держала себя в руках! Если бы не прыгала с разбегу во все ловушки твоего сумасшедшего брата, все бы прекрасно обошлось. Без смертей и без дурацких клятв. Я — темный менталист, я учился у Паука половину века, ты не забыл, Дюбрайн? Неужели ты думаешь, я не нашел способа обмануть Люкреса? Он бы увидел дохлый труп, отдал тебя мне — и все. Ты свободен.
— Так не бывает, Роне. Этот способ казни… — Дайм болезненно поморщился, — он полностью блокирует магию и регенерацию, а барьер завязан на жизнь приговоренного. Я знаю, мне приходилось…
— Быть на моем месте? — закончил за него Роне. — Только ты светлый шер. Законопослушный светлый шер. И между тобой и тем… теми… неважно, кем. Не было связи. Как между нами. Разве ты ее не чувствовал?
— Связь? Но… — Дайм нахмурился, на его лбу выступил пот, зрачки расширились от боли. — Было что-то странное поначалу…
— Не надо. Не вспоминай, мой свет. Или нет, вспомни и отдай эту боль мне. Я знаю, что с ней делать.
— Я… да. Просто не сейчас.
— Если бы не эта легковерная дура, все было бы иначе, мой свет. Если бы не она…
— Она пыталась спасти меня, Роне.
— И чуть не угробила нас обоих!
— Чш-ш. Хватит ненависти. Прошу тебя.
Все возражения — а они были? — пришлось оставить на потом. Потому что Дайм снова его поцеловал. Невыносимо нежно и голодно, так, что Роне почти поверил — эти проклятые месяцы не он один маялся в холодной постели и сходил с ума от невозможности коснуться. Слиться. Впустить в себя — или взять, какая к екаям разница — лучшую часть себя. Свой божественный свет.
