Ему хотелось ощутить все в подробностях, впитать, запомнить — чтобы потом, одинокими ночами, перебирать воспоминания, как скупцы перебирают свое золото. Но не вышло. Ощущений было так много, а свет стал таким ярким, что он ослеп и оглох, потерялся в ласковой бездне, позволил шторму унести себя, разбить о скалы на миллион крохотных кусочков, ярких и прекрасных, как звезды.
Очнулся он не потому, что хотел очнуться. Он бы остался там, среди звезд, навсегда. Просто потому что не нужно было ничего больше. Только он сам, его светлый шер, постель под ними и звезды вокруг.
— …люблю тебя, троллья ты отрыжка, как ты мог? Как ты посмел, идиот? Ты не понимаешь, что если не будет тебя, то и меня тоже не будет? Следующий раз я сам тебе голову оторву, придурок, ну кто тебя заставлял лезть…
Роне замер, вслушиваясь в рваное бормотание пополам со всхлипами.
Его свет — плачет? Обнимает его, жмется, держит так крепко, что кости трещат, и — плачет?
Почему? Ведь все хорошо. Кроме того, что почему-то болит шея, словно ему в самом деле оторвали голову и приставили обратно, и в горле комок острой нежности.
Кто бы мог подумать, что генерал Магбезопасности способен плакать. Что он позволит себе плакать вот так, в объятиях темного шера. Позволит видеть себя уязвимым, беззащитным, жалким… нет. Ни в коем случае не жалким. Прекрасным. Доверившимся. Ему, темному шеру, своему палачу и любовнику. Тому, кто подарил ему свое сердце и подарит все остальное. Все, что осталось. А если не осталось — украдет, сотворит… неважно. Отдаст, и все тут.
— Все хорошо. Дайм… Дайм, свет мой… — Роне дотянулся до мокрых глаз, стер слезы пальцами, и что осталось — губами. — Ведь все хорошо. Мы вместе. Я люблю тебя, слышишь?
— Слышу. — Наконец светлый шер перестал вздрагивать и открыл глаза. Уставился на Роне требовательно. — Обещай мне кое-что, Роне.
— Все, что ты хочешь.
— Вот так просто, да?
— Ага. Вот так просто. Вообще-то уже давно так просто. Помнишь, я поклялся тебе? Все, что ты захочешь, по первому твоему слову.
— Помню. Но ты так и не сделал того, о чем я просил.
«Помирись с Шуалейдой, не рвите меня на части».
— Я пытался, не вышло.
«Невозможно помириться с тем, кто мириться не желает».
Здесь Роне ждал чего-то вроде «дешево же стоят клятвы темного шера». Не дождался.
— Сделай это как-то иначе, Роне. Для начала перестань ее ненавидеть и обвинять во всех грехах мира. Твоя ненависть, помноженная на ее — это же дыссак всей Тверди.
— Не во всех грехах, — пожал плечами Роне. — Только в том, что она действительно сделала.
— Но этого достаточно для ненависти, да?
— Дюбрайн, она — самовлюбленная идиотка с драконьим пламенем в кривых ручонках. Она не желает думать головой хоть немного. Если бы у нее были мозги, разве она бы держала возле себя убийцу? Ты только вдумайся: Ристана заказала ее в гильдии, гильдия прислала мастера, а она, вместо того чтобы избавиться от этой дряни и выдохнуть спокойно, взяла его в постель!
— Ты ревнуешь.
— Я?! Чушь! Я не ревную к бездарным куклам! Тем более — не ревную эту дуру. Она мне даром не сдалась.
— Неправда. Ты ее любишь, Роне. Вот здесь, — Дайм положил руку прямо на скрытый лучшими иллюзиями шрам, под которым качало кровь артефактное сердце.
— Ты ошибаешься, Дюбрайн. То, что вот там, не способно любить.
— Разве? А кто-то мне только что говорил…
— Что люблю тебя. Да. Я люблю тебя, Дюбрайн. Но не этим… органом.
— Да уж, действительно, — усмехнулся Дайм, просунул руку между ними и сжал… проклятье… так сладко и так правильно сжал, до горячей волны по всему телу, до искр перед глазами, до непроизвольной судороги бедер. — Двумя органами сразу был бы перебор, поэтому ты предпочитаешь… э-э… — Он снова сжал, а потом погладил по всей длине. — Что-то более заметное и однозначное.
— Дюбра-айн, шисов ты дысс…
— Ты уж определись, шисов дысс или сука. От этого зависит, кто кому вставит.
И что, у Роне были какие-то шансы оставить это откровенное требование без ответа? Никаких. Никогда. Если светлый шер просит его отыметь, никто в здравом уме не откажется. В нездравом — тоже. Поэтому Роне одним плавным движением перевернул его на спину, укрывая собственным телом, и вклинился коленом между ног.
— Я точно знаю, кто сейчас будет скулить, как течная самка собаки, — сказал он, глядя прямо в затуманенные желанием бирюзовые глаза, и завел руки Дюбрайна наверх, перехватил оба запястья ладонью.
Тот не сопротивлялся даже для виду. Только сам развел колени и сладко, невыносимо сладко простонал:
— Роне-е…
— Начинаешь скулить?
— Да. Пожалуйста. Я голоден, — сказал он хрипло, непристойно и откровенно разметался на черных простынях, распустил эфирные крылья.
Да. Точно — его аура была как крылья, сотканные из звездного света, морского бриза и вулканического огня. Подаренного и принятого огня. Не Алым Драконом подаренного, а им, темным шером Бастерхази. Вместе с жизнью и сердцем.
Он был весь — свет с тонкими прожилками тьмы. Под Роне, открытый, влюбленный и готовый подарить всего себя в ответ.
Боги. Этого было достаточно, чтобы кончить. Позорно, как впервые дорвавшийся подросток.
