Вскоре после того, как караван исчез за горизонтом и затихли сопровождавшие его голоса, ночь полностью окутала пустыню. Она осела на барханы, между ними, в складки, залегла под прорывающимися изредка ветвями. А потом ночи пришлось подвинуться, ибо барханы взметнулись фонтаном песка почти до луны, словно стараясь достать ее и засыпать с концом. Теората, как и его дорогого друга Шауни, накрыло волной, и, тяжело задышав, Теорат открыл глаза, почувствовал, как его куда-то увлекает, как что-то громадное шевелится множеством конечностей, влекомое запахом крови. Ощущая страшную боль в области пронзенного сердца, а также во всем теле после яда, который был на клинке, он из последних сил подхватил кинжал и сжал его. Впившись взглядом в Шауни, чтобы не потерять его, барон отдался воле потока. И задержал дыхание. А потом пустыня поглотила его, пожрала, будто и не было. Таков Дальний Юг, где они оказались.
Между тем караван устроился посреди песчаного моря на скале, вздымающейся, точно остров. Костры были разожжены. Пламя разгоняло ночь. Рабы дрожали от холода, пока юронзии кутались в теплые одежды и ели смешанные с молоком толченые финики. Подобранных рабов осматривали старые вампирицы. Содержать их было даже дешевле, чем собаку, так как им, неприхотливым, хватало две чарки крови в месяц. «Гаррад», – шипела одна, что значило «вампир». Потом она и вовсе зло плюнула в лицо седовласому пленнику, продолжая, впрочем, заниматься им. Засовывала назад внутренности, стягивала рану и зашивала. Зашила и плечо. Кто-то из охраны попытался остановить ее, но следом его самого остановили.
Похоже, они спорили, тратить ли время на тяжелораненого.
Однако раненый дышал, хоть и с трудом, поэтому все выжидали: доживет ли до рассвета? Выйдет ли его продать? Вампиры стоили хорошего золота.
Старух было четверо на весь большой караван. Они пугали своей уродливостью, морщинистой от солнца кожей, спутанными волосами, делающими их лицо похожим на заросший бурьяном песчаник. Трудно разобрать, сколько им: выглядели они одинаково старыми, такими, на которых не позарится даже очень пьяный мужчина, возжелавший женского тела. Именно поэтому их брали с собой в переходы по пустыням, чтобы они и готовили юронзийцам, и следили за рабами, и врачевали их. Пока первая ухаживала за Филиппом, вторая обтирала Юлиана. Остальные две пугливо совещались: их насторожила белая пена на губах южанина. Глаза Арушита вдруг распахнулись. Он что-то прохрипел, но подавился белоснежными хлопьями. Почти сразу он провалился в забытье, в которое погрузило его бессмертие, чтобы облегчить боль. Старухи тыкнули в него пальцем и запричитали.
Некоторые юронзии подошли ближе и стали переговариваться, пока главный из них – караван-баши, обросший черной бородой так, что виднелись одни лишь глаза, – долго не отвечал. Наконец и он что-то произнес. То был приказной тон, отчего все замолкли.
Обеспокоенные рабы тоже покорно притихли и уснули. Путь до Рабского простора предстоял трудный, долгий, и нужен был отдых.
Устрашенная старуха протерла Арушиту лицо и руки песком. Однако при всей ее осмотрительности она – глупая – сама не заметила, как по привычке слизнула кровь с пальцев. Чуть погодя она поковыляла к костру, где и свернулась калачиком. Когда в лагере уже все спали, кроме караульных, другая вампирица, почуяв неладное, дотронулась до плеча своей подруги. И поняла, что та умерла. Заметив на ее губах белую пену, как у больного южанина, она взвыла шакалом. Что тут началось… Все подскочили, затыкали в Арушита пальцем. Требовали избавиться от него. А он, потерявшись в болях, не мог ответить. С лица караван-баши пропало безразличие. Поразмыслив, он кивнул.
На шею Арушиту накинули аркан, поволокли его прочь, но вдруг вдалеке раздался рев такой мощи, что верблюды убежали бы, не будь стреноженными. Бесновалась сама пустыня! Неподалеку демонический змей, прозванный фаляк, вздымал к небу целые барханы и ревел, кидался из стороны в сторону так, что тряслась вся пустыня. Юронзии зарыдали, поползли к краю скалы – и взмолились, протягивая к фаляк руки. Им казалось, что эту страшную боль, обрушенную на него, вскоре обрушат и на них. Так и прошла их ночь в рыданиях и молитвах Фойресу, вера в которого проникала в пустыню. Арушита оставили в покое – дурное знамение выбрасывать его в такой момент. Погибшую старуху обмотали тряпками, не касаясь, и потащили на аркане за ноги за пределы лагеря.
