Поначалу Момо оторопел, после чего не выдержал и громко расхохотался, держась за живот. На него напала веселость, и на миг он помолодел, заискрил глазами.
Потом, простившись, взобрался на своего ослика, а позади него, по бокам от второго, вьючного, зашагали двое сыновей. Момо и Дарий постоянно оборачивались и махали, в то время как Ирштан был погружен в себя. Кажется, его терзали сомнения. Только единожды, после оклика отца, он посмотрел за спину, на удаляющихся вампиров. У него был до того темный и задумчивый взгляд, что он напоминал спрятанный в рукаве кинжал, который мог как показаться на свет для удара, так и остаться в рукаве.
– Прощайте! – крикнул Дарий вслед и помахал. Затем спросил: – Отец, а что значит это «авар-пур-пур», который тебе шепнули?
– А это не твоего ума дело! Развесил уши, оболтус! – одернул его Момо, впрочем, посмеиваясь оттого, как его некогда провели этим трюком. Наконец трое мимиков остались далеко позади, сначала слившись с толпой других паломников, а потом и вовсе пропав в облаке взбитой пыли. Позже их скрыли уже холмы, когда тропа изогнулась, – и Филипп с Юлианом остались одни.
За долгие годы эта дорога плотно утрамбовалась сандалиями тысяч и тысяч паломников. До самого обеда Юлиану и Филиппу почти никто не повстречался. Только пара-тройка человек на осликах спешила на юг со словами, что за их спинами грозы. В подтверждение небо, что с каждым часом все темнело и темнело, заволокло черными, тяжелыми как свинец тучами. Омытые и обветренные, багряные скалы по правую руку возвышались до небес сплошной стеной и напоминали поставленные друг на друга пузатые бочки.
Казалось, Юлиан после прощания с мимиком вернулся к своему привычному состоянию угрюмости, но, поразмыслив, он вдруг поинтересовался:
– И как вам Момо?
– Такому ничего не доверишь – развалит, – был короткий ответ Филиппа.
– Да. В те годы, когда я с ним познакомился, все было еще хуже, – улыбнулся Юлиан и поправил куфию. – Момо был ребенком, но уже приносил обществу одни проблемы: воровал, обманывал и подставлял всех, кого мог. Он готовился стать полноценным паразитом, как и остальные мимики, поэтому я не надеялся на его перевоспитание. Но меня разобрал интерес – злы ли мимики по своей природе? Или их злоба есть следствие отношения к ним? К моему удивлению, спустя много лет попыток перевоспитания мысли, что я вдалбливал в эту кудрявую голову, укоренились… И вот я вижу Момо, он пытается жить порядочно и учит этому своих детей. – Он обернулся, будто желая вновь увидеть своего воспитанника.
– Не знаю, каким он был, – ответил Филипп, покачиваясь в седле, – но неужели ты веришь, что он живет лишь на жалкие монеты от своих выступлений?
– Вы так много поняли из нашей беседы? – удивился Юлиан.
Едущий с ним вровень спутник лишь вскинул многозначительно брови.
– Нет, конечно, я не поверил, – согласился с ним Юлиан. – Мне даже не требуется его кровь, дабы в этом убедиться. Никто из них не удержится от порыва украсть несколько монет. Ну, или кошель целиком. Натуру не исправить до конца. Но в чем я уверен точно, так это в том, что Момо и Дарий берут немного. Но Ирштан… Не знаю, какую судьбу он предпочтет. Он ведь не от Момо. Он действительно другой… – Вампир поднял голову. – А вот и обещанные паломниками ливни… Готовьтесь накидывать капюшон. Скоро польет и лить будет на протяжении нескольких недель.
Повеяло сыростью. Все впереди, по бокам и сверху слилось в единый черный цвет, и казалось, небо разверзается страшной черной пастью.
Во время разглядывания неба Юлиан дернулся. Его схватил приступ. Потерявшийся в боли, он с трудом спустился с лошади наземь и рухнул на колени как подкошенный. С ним рядом спрыгнул Филипп. Он только и мог, что беспомощно смотреть на корчащегося вампира и вокруг: на голые кусты, безжизненную местность и жирное небо со зреющим дождем. Ничем он не мог помочь. Некого ему было убить, чтобы все прекратить… Припадок был столь сильным и продолжительным, что с неба успели сорваться первые капли и, зачастив, превратиться в злой ливень, а Юлиан так и бился от боли на земле. У него сдвинулась куфия, отрез которой служил шарфом, и Филипп склонился над больным, размотал все до конца. Как настоящие змеи, по шее ползли полные гнилой крови вены. Продолжая осмотр, Филипп закатал рукав, увидел то же самое – из него вырвался обреченный вздох.
– А вы… чудак… еще надеялись, что лекарства помогут мне? – сцепив губы, выплюнул слова Юлиан.
– Уже не помогут, – подтвердил Филипп, вернув рукав на место. – Ведь этого не было на Рабском просторе.
– Теперь есть… Оно стало так расползаться еще до Бахро, с момента нашего бегства с помощью Халлика.
Дождавшись завершения припадка, Филипп подал руку Юлиану, и тот оперся на нее, с трудом поднялся, пошатываясь. С таким же трудом Юлиан намотал куфию и взобрался в седло. Путников обхлестало ливневыми струями, отчего они сразу промокли. Стало понятно, почему так спешили те одинокие паломники: чтобы обогнать непогоду.
В один момент Юлиан признался:
