– А ведь так странно, что именно сейчас, перед моей смертью, прошлое начало настигать меня. Сначала Халлик, а теперь и Момо. Будто неспроста это все. Хотя я не верю в судьбу. Никогда не верил. Но, по крайней мере, я был рад увидеть мальчишек. Они напомнили мне о том, что не все мои поступки были разрушающими, а также о том, что рано или поздно все заканчивается, потому что они уже доживают свой срок, будучи стариками.
Отчего-то его слова остались без ответа.
Да и нужен ли он – ответ?
Филипп уронил голову, пока с капюшона на седло струились потоки воды, и пребывал в необъяснимом самому себе состоянии. Все, что поднялось в нем для борьбы, вспыхнуло, теперь размылось под дождем без остатка. Будто и не было шанса все поменять к лучшему. И не кидался он из зала Молчаливого замка, чтобы спасти сына. До сих пор он там: спустился в подвалы в сопровождении Летэ и того бесполезного щеголя, идет вниз, во тьму, по стертым веками и блестящим в середине ступеням, видит неровные стены пещеры и заходит в круг каменного стола, чтобы покончить со всем. А Юлиана так и не обнаружили. Тонкий просвет надежды… Почему он позволил себе поверить в него?
Закончилось все спустя два дня, ровно на полпути между развилкой на Байву, где отдыхали паломники, и пущей Праотцов. Как бы ни надеялся Юлиан, что успеет до порта, у него не вышло. Под нестихающим ливнем, прибивающим к земле, Филипп неожиданно услышал, как лошадь позади заржала. Обернулся. Увидев под ней замотанное в плащ тело, выпавшее из седла, он бросился к нему и выхватил из-под копыт. Он тряс Юлиана за плечи, звал, однако тот не отвечал. Только лицо его исказилось от боли, а глаза закатились под веки. Понимая, что до ближайшего поселения может быть много миль, Филипп привязал тело к седлу и свернул с дороги. Ведя за собой двух лошадей, Филипп попал в ущелье Красных гор.
Пришлось поплутать между безжизненных, как поле после страшной сечи, скал, пока он не обнаружил пещеру: со следами костров, неглубокую, с неровным полом, но зато сухую. Снаружи все поросло густым кустарником, названия которого старик не ведал. Видимо, как местом ночлега ей уже давно не пользовались.
Наконец, немного углубившись в пещеру, Филипп достал самую сухую циновку и уложил на нее Юлиана. Развести огонь пока нельзя, все промокло. Так что он присел к Юлиану почти в полной темноте, изредка разгоняемой вспышками молний, снял с него одежду и увидел: болезни отдалось все тело, и она тянула свои уродливые, скрюченные пальцы уже к голове.
Дождь все лил и лил, а Юлиан так и не пришел в себя. Старый Филипп, сцепив пальцы под подбородком, просидел над ним всю ночь напролет. С рассветом чернота подобралась к глазам, оплела их. Вспомнились слова о пропавшем Генри. Получается, что так умирал и он – первый забранный бессмертный, – и так же умрет и второй? Наступил полдень, и только тогда в свете слабого костра, отчего полутени ползли по стенам, Юлиан открыл глаза.
– Филипп… вы где… – звал он, поначалу не различая ничего вокруг.
– Я рядом, – Филипп склонился над ним.
– Где мы? Не пойму…
– Неподалеку от того места, где проезжали. К востоку от дороги Паломников. – Филипп положил руку ему на грудь, чтобы он успокоился. – Как себя чувствуешь?
Юлиан прислушался к себе.
– Я выпал из седла, да? В глазах помутнело от боли, и все… Больше ничего не видел, не слышал. Такое ощущение, что я слабее младенца. – Он попытался подняться, но у него не получилось. – Ах, вот оно как… – шепнул он. – Так и есть… Значит, скоро все закончится…
Юлиан кашлянул. По его подбородку побежала черная кровь и стекла на пол.
– Проклятие стало слишком прожорливым без лекарств… А ведь у меня даже появилось стремление добраться до Малых Вардцев, чтобы быть похороненным рядом со своей семьей. Раз уж помру на Юге… Я рад, что последним гримом из моего прошлого, после Халлика и Момо, стали именно вы, потому что нам давно надо было поговорить начистоту. В отношении вас я был больше всего неправ…
– Мы оба были неправы, – доселе твердый голос Филиппа на миг дрогнул. – Моей вины куда больше. Я был уже опытен, зрел и понимал, к чему приведут мои поступки. А кем был ты, Уильям? Юношей, ничего не знающим о жизни, совсем наивным. Что ты вообще мог знать в свои-то годы?
– Не оправдывайте меня… Моей вины это не преуменьшает, – произнес Юлиан, выдохнув. – Если бы я тогда не поддался гордыне и обиде, если бы в той заснеженной беседке поставил себя на ваше место, то, возможно, и не было бы таких разрушительных последствий для вас. Ведь вы отстаивали интересы своей семьи, а Йева – ваши, как своего отца. Поэтому я хочу попросить у вас прощения здесь… в этой пещере. И сказать спасибо за то, что вы единственный помнили, что мое имя – Уильям.
– И ты меня прости, – Филипп положил руку на руки Уильяма. – Но скажи мне, почему ты остался на Юге? Почему не вернулся с Горроном?
