О постигшей соседей беде в Шуджире уже знали. Когда три путника спустились вечером на первый этаж постоялого двора, внизу уже собрались местные из близлежащих кварталов, чтобы обсудить, как избежать участи быть сожженными и сожранными. Нестерпимо ярко горели светильники. Людей набилось внутрь больше нужного, поэтому Уилл, Филипп и Дейдре с трудом нашли место в углу.
– Со сгоревших храмов и начинаются страшные трагедии и войны! – обсуждал народ.
– А если демон нападет и на нас?
– Говорят, он улетел в другую сторону…
– Нужно молиться Фойресу!
– А не потому ли это случилось, что мы молимся лишь Фойресу, забыв про остальных? Вон, храм Прафиалу собираются перестроить в бани, – едва слышался в гаме старческий голос того, кто еще помнил о праотце Прафиале.
Проголодавшийся Уильям ждал, пока принесут еще еды. Он слушал разговоры и переводил их Филиппу. Не понимая ни слова, Дейдре откровенно скучала и торопливо давилась кашей.
– Надо отправить к королю гонца! Рассказать о наших бедах! – твердили более рассудительные.
– Надо молиться! – воскликнули менее рассудительные.
Но им лишь махнули рукой, считая, что раз молитвы не помогли соседям – пусть и не столь добродетельным людям, – то нужно подготовиться к тому, что не помогут и Шуджиру.
Между тем Уильям шепнул Филиппу:
– Одни собираются решать проблемы молитвами, а другие – гонцом к королю. И те и другие глупцы, потому что надеются на кого-либо, но не на себя. Безропотное жалкое большинство… Если им уготовано умереть, они умрут. И король, как истинная и единственная воля, определяющая ход событий, и глазом не моргнет. Потому джинны и правят веками.
– Не Фойресом ли наслан этот демон?
– Разорять свои же земли, которые дались многолетним устройством браков трех королевских родов, неразумно, – Уилл нахмурился. – Если только цели Фойреса не находятся за пределами разумного… Он же фанатик… Мы примерно понимаем, чем руководствуются другие джинны, но чем же этот, молящийся самому себе?
– Фанатики всегда опасны, потому что не знают меры, – согласился Филипп. – Поэтому покинем Юг как можно скорее. Завтра продадим оставшуюся лошадь и окупим проезд на Север. Плохо только, что потеряли шкуру сираниса, из-за этого добираться нам через столько земель с одним никудышным луком и худым копьем.
– Мне тогда было не до шкуры сираниса. Я спасал вашу с моей, – напомнил Уилл.
Между тем Дейдре перестала ковыряться ложкой в чечевичной каше. Она ничего не понимала ни из разговоров своих спутников, ни из местного собрания. Для нее все сливалось в одну неразделимую фразу, так что она отставила посудину и засобиралась в комнату.
Но Уильям, видя, как она поднимается, взял ее за локоть и придержал:
– Куда ты, Дейдре? – спросил он.
– Я здесь лишняя. Пойду присмотрю за вещами.
Он положил руку на ее талию, посадил назад.
– Побудь с нами. В комнате тише мыши, слова не вытащить, – его глаза блеснули. – Ты так и не сказала, что будешь делать после того, как вернешься на Север.
– Вы постоянно спрашиваете меня об этом. Я же говорила, что пока не думала, – качнула головой Дейдре. Она убрала руку со своей талии, хоть щеки ее и покраснели.
– Не может не быть мыслей насчет будущего, – продолжал спрашивать Уилл.
– Я правда не знаю… У меня ни дома, ни семьи.
– Выходит, ты у нас бездомная сирота? – сказал Уильям.
Она подняла на него глаза, взглянула строго, пытаясь распознать – издевка ли это над ней? Или сострадание? Однако Уильям был до того опытен в интригах, что улыбнулся той располагающей и мягкой улыбкой, в которой каждый видит желаемое, поэтому, приняв сострадание, Дейдре послушно присела и уставилась в пустую миску.
За заигрыванием Филипп наблюдал со скрытым неодобрением, однако не вмешивался.
Уильям еще поспрашивал девушку. На все она отвечала неопределенно, не называя ни поселения, где жила, ни имени родителей, ни обстоятельств, при которых ее лишили свободы. И пока она давала свои ответы, во многом расплывчатые, Уильям держал на ее талии руку, которую уже не сбрасывали, и поглаживал пальцами сквозь рубаху ее кожу. Выбрав удачный момент, когда таверна наполнилась гамом, он склонился к уху Дейдре, будто желая быть услышанным, дотронулся до ее шеи и, едва не поддавшись порыву укусить, поцеловал. Дейдре, почувствовав обжигающее дыхание, задрожала. Не справившись с чувствами, она выскочила из-за стола и метнулась к лестнице. Перед тем как пропасть на втором этаже, она обернулась на миг, не дольше, и глаза у нее были как у трепетной, испуганной лани, а щеки пылали румянцем.
Местные ненадолго обратили внимание на высокую северянку, которая была выше любого мужчины в таверне, кроме тех, с которыми прибыла. Но потом вернулись к жаркому обсуждению.
Стоило ей уйти, как Уильям как ни в чем не бывало вернулся к трапезе.
– Не принуждай ее, – произнес Филипп.
– А это и не понадобится. Она вспыхивает от одного мужского касания, – усмехнулся его собеседник.
– Она неопытна. И, скорее всего, невинна. Что это как не принуждение?
