– О белой розе не знает никто, кроме меня и Гаара, – объяснил Уильям. – Ее первооткрывателем был Вицеллий, мой учитель, чьи воспоминания присвоил Гаар, но, судя по всему, состав никому не передал. А я разгадал его, но унесу с собой в забвение. И знаете что? Нужно быть прежде всего не веномансером, а философом, чтобы разгадать состав, ведь ответ кроется в причине двойственности нашего мира, населенного демонами и людьми. Думается мне, рано или поздно какой-нибудь философ в ходе размышления задаст себе всего лишь один правильный вопрос о нашем мире. А там последует еще один вопрос. И еще один. Тогда его идеи разовьются, веномансеры применят их в своей сфере – и белая роза раскроет свой бутон. Но пока этого не произойдет, потому что от последних требуют лишь запоминать составы и вынюхивать яд. Поэтому Вицеллий и высмеивал их всех, лишенных широты мысли… – Чуть погодя Уильям добавил уже скорее себе: – Как жаль, что я не успел пообщаться с Вицеллием достаточно. Слишком поздно обнаружил, что он был одним из умнейших вампиров своего времени, а я его слушал только по поводу ремесла. И не больше.
Филиппа объяснение вполне устроило, да и не тянуло его к философии и веномансии, так что вскоре он говорил уже с Барденом о защите пограничных поселений от набегов филонеллонцев.
Уильям обозревал шумный зал. Вампиры и люди пировали бок о бок. Действительно, раздумывал он, они ладят, несмотря на то что их целью должна быть вражда. Ведь даже белая роза, опаснейший яд, состоит, как оказалось, из одного-единственного ингредиента – выкидыша от союза демона и человека. Не дано порождениям двух миров, Хорра и Сангомара, иметь потомство, если только речь не идет о некоторых видах демонов, склонных к оборотничеству, вроде мимиков и кельпи. Однако порой это происходит. В таком случае дитя погибает еще в утробе, будто природа пытается поскорее исправить свою оплошность. После соответствующей обработки его плоть, которую продают на черных рынках, становится ядовита оттого, что отторгаема всеми. Потому такой яд одинаково убивает и людей, и демонов.
– Выпьем-ка за нашего Уильяма! – по залу прокатился голос Ольстера. – Вот он, сидит за столом. И только благодаря ему мы тоже до сих пор можем пировать и любоваться закатами и рассветами!
Он опрокинул в себя кровь из кубка, жадно проглотил. К нему присоединились прочие в зале. Вот все кубки – золотые и серебряные – были подняты к потолку, и часть рубиновых напитков расплескалась на столы. Один лишь Горрон вскинул свой слегка – так, чтобы не отставать от празднества, но не более.
Пригубив крови, Уильям одобрил тост кивком головы. Еще долго он участвовал в пиршестве, словно и не угрожал ранее хозяину этого замка. В свою очередь, тот тоже делал вид, что все замечательно. Они оба, и Уильям, и Горрон, были умелыми интриганами, мастерами улыбок, комплиментов и бесед ни о чем, так что за весь пир никто не догадался, что спустя много лет они встретятся, чтобы один в ярости убил другого, проглотив живьем и отомстив за всех тех бессмертных, кто плясал на этом пире, в том числе за Бардена с Ольстером. В остальном пир был роскошный. Не уступал королевскому. Его участники обсуждали, как император Кристиан захватил весь Север, не трогая бессмертных вампиров. Остался лишь прибрежный Альбаос, куда уже идут войска. А еще поджоги городов вдоль гор прекратились. Уильям и Филипп не стали рассказывать, что в этих поджогах виноват, скорее всего, дракон. До сих пор история с Шуджиром была до того неясной и мутной, что никто не знал, что за существо напало на город, почему его убили фениксы и как оно вообще выглядело, ведь остались от него лишь белеющие под солнцем кости и чешуйчатые пластины. Да и те растащили как трофеи. Да и вообще, в легендах Юга драконов не было и в помине. Лишь северяне еще помнили о них и передавали знания детям в виде сказок и небылиц.
А еще этот пир станет для Уильяма последним, и дело даже не в том, что он пообещал Горрону воздать за все, а в том, что он начинал забывать. Что забывать? В том и дело, что он не знал. Когда они переплыли залив, он неожиданно для себя обнаружил, что не сразу припомнил имя собственной матери, а позже и некоторые другие имена поселян. Его тогда взяла оторопь, и он догадался: с ним происходит то же, что некогда, похоже, с Генри.
