До самого утра Уильям успел переговорить и с пьяным Ольстером, который жаловался, что его пятого преемника убили, причем жаловался так обыденно, точно уже решил, что поживет все-таки еще – уж до того любопытны перемены в мире. Говорил и с ярлом Барденом, который рычал, как медведь в берлоге, но преемника Гиффарда принял и за спасение был искренне благодарен. Уильям приглядывался, как лицо Филиппа смягчилось после тягот, выпавших на их долю во время путешествия. Филипп фон де Тастемара пил понемногу и рассказывал соседям по столу о диком нраве южан и о верблюдах, о том, какие крошечные ноги у южан. Время от времени он погружался в раздумья: видимо, переживал за то, как теперь им быть. Все в этом вечере было беззаботным, однако умелый глаз различал разницу между говорливыми молодыми старейшинами и древними. Они были точно два мира, единые лишь благодаря длинному дубовому столу. Эти два мира сейчас одновременно и соприкасались, и точно нарочно разделялись. Молодые боялись смотреть на старых, а если и делали это, то встречали лишь отчужденные лица. На них самих взирали безразлично, как на пыль, что скоро рассыплется, – таково было отношение старейших, выживших после предательства. «Эти старики уже до того устали от всего, что им ничего не хочется, – думал Уильям. – Плевать они хотели на новых старейшин и на новый мир. Его уже для них не существует, как не существует подрастающих чужих детей для стариков, вспоминающих свои детство и молодость друг с другом и живущих за счет этих воспоминаний. Что для них спасение? Лишь отсрочка от смерти, которая позволит им умереть достойно. Как говорил Ольстер, благородно. Думаю, я вернул им долг за то, что они проголосовали за мою жизнь на суде. Я вернул свой долг им всем. В конечном счете джинны все равно победили, но пусть старейшины как можно дольше считают, что это не так».
Уже ближе к рассвету, когда тьма неотвратимо таяла, Уильям почувствовал: его глаза смыкаются. На него навалилась неприятная слабость, к которой он так и не привык до конца. Попрощавшись, он покинул зал, и стоило этому случиться, как Ольстер и Барден накинулись с расспросами на захмелевшего Филиппа.
В покоях, которые отвели гостю и откуда открывался вид на засаженный заново парк, было студено. Отослав слуг, Уильям в сумраке рассвета зевал и неторопливо, засыпая на ходу, переодевался. Когда он стаскивал с себя верхнюю рубашку через голову и поднял руки, рукав нижней опустился – и стало заметно черное пятно на локте, резко контрастирующее с белой кожей. Уилл замер, потом быстро разделся до конца и вгляделся. На руке пробивались сквозь кожу чешуйчатые пластины: гладкие и черные.
«Значит, одной памятью дело не ограничится. Не было ли так и с Генри?» – мелькнула у Уильяма мысль. Уронив голову, он опустился на постель и поддался думам. Что, если у Генри пустое демоническое сознание взяло верх не сразу? Где он пропадал все эти годы? Не искал ли исцеления? Затем Уилл поднес руки к лицу, прищурившись, но они пока казались нормальными. После схода с трапа в порту, когда ему стало дурно и они с Филиппом нашли уединенное место, все и началось. Тогда он в первый раз пережил обращение, долго не мог сбросить личину, как змея старую шкуру, и они потеряли почти неделю, пока он пытался вернуться к человеческому облику. После этого Уилл и начал все постепенно забывать. В полутьме он разглядывал всего себя, наплевав на сон. Пока ничего. Только на локтях прорвалась чешуя. Может, на этом все и закончится? Но что-то ему подсказывало, что нет. Слишком хорошо он теперь ощущал дрожание магии, отчего сразу понял: кольцо-то у Горрона де Донталя зачарованное. Так Уильям и простоял некоторое время, поглядывая то на резко зачесавшиеся руки, то за окно, пока мысли о том, как все повернулось, не обожгли его злобой, потом затухли, точно уголь, едва вспыхивая. После того как мысли уступили место холодящей пустоте, он прилег в ледяную постель, укрылся и уснул.
Переодевшись, Уильям сразу спустился в кабинет. Сидящий за столом Филипп был всецело занят корреспонденцией, так что, отодвинув гардину, Уильям ждал и наблюдал, как прислуга хозяйничает во дворе: выносит ведра с грязной водой после мытья замка, выбивает пыльные ковры и чистит конюшни в преддверии зимы.
– Что со слугами? – спросил Уилл. – Копошатся, как муравьи в муравейнике.
– Я приказал вчера высечь двоих, – ответил граф, не поднимая головы. – Напомнил им, что они слуги, а не амбарные крысы, которые только на то и годны, что растаскивать хозяйские припасы. – Затем добавил с ворчанием: – Совсем обленился род людской…
Видимо, письмо, которое писал Филипп, предназначалось кому-то важному, потому что он сразу вернулся к бумаге. Уильям отодвинулся от окна, вгляделся и различил имя императора.
