Соня: Это все папа. Он умер давно, сразу после моего рождения, но успел дать мне имя. (всхлипывает) Ему было уже много лет, мальчишкой он успел поголодать в Блокаду, заработал нарушение обмена веществ и всю жизнь принимал какие-то лекарства. А однажды лекарства перестали помогать. Через несколько лет мать снова вышла замуж. С отчимом у нас отношения не сложились, хотя он был несомненно хорошим человеком. Он так отчаянно стремился найти со мной общий язык, а я не хотела. Но после рождения брата все сразу стало проще: отчим начал отдавать свою неуемную энергию сыну, а к мне стал относиться спокойней.
Михаил: Ты плачешь?
Соня: Уже нет. Рассказать еще?
Михаил: Да, говори. Пожалуйста.
Соня: Квартира на Маклина была коммуналкой, а вход был со двора и надо было сначала пройти через всегда открытую дверь во всегда запертых чугунных, кованных воротах. Наша квартира была на третьем этаже, номер сорок шесть. Такая обитая черным дерматином дверь…
Михаил: … …С покосившемся номером на ней.
Соня: Да! Откуда ты знаешь?
Михаил: Мне кажется, я ее уже видел. Может, ложное воспоминание?
Соня: … Или память о другой жизни. А еще там было четыре ступеньки ведущие вниз, на кухню и ванная комната, в которой по преданию сразу после войны жил милиционер. Я ведь уже давно живу на другой сторонеа Невы, очень далеко. Много, много лет я не решаюсь зайти в чугунные ворота дома номер 30. Мне кажется, что это повредит воспоминаниям тех прошедших времен, когда еще ничего не произошло… Когда все еще казалось возможным.
Михаил: Рассказывай, не останавливайся. Мне кажется, что если ты остановишься…
Соня: То что? Ладно, я не буду останавливаться… Моя кровать была у окна, а окно выходило на улицу. По улице ходил трамвай, ходил допоздна и иногда перестук трамвайных колес под окном будил меня среди ночи, а иногда наоборот – убаюкивал. Этот трамвай, этот его неторопливый перестук остался в моем детстве, как мороженое "сахарная трубочка" или школьная форма. Такие трамваи еще называли "бесшумными" и я думала, что это шутка. Но как-то дед рассказал мне про старые, безумно дребезжащие вагоны, которые он почему-то называл "американкой".
Михаил: Я вспомнил! Еще ребенком я ехал как-то в таком трамвае с сиденьями из деревянных планок. Мы жили на Прачечном и за углом тоже ходил трамвай, который действительно громко дребезжал, непрерывно звонил и его болтало из стороны в сторону на поворотах. Потом трамвайные рельсы сняли, улицу заасфальтировали и убрали остатки булыжника. А я еще долго жалел о звенящих и дребезжащих чудовищах. Или жалел о своем детстве?
Охранник: (преувеличенно мягко) Извините, у нас здесь мероприятие. Вы приглашены?
Михаил: Вряд ли. А что за мероприятие?
Охранник: У нас свадьба. (шум гостей, удар) Слышите? Как раз разбили бокал.
Соня: Спасибо. Мы пойдем.
Охранник: Извините еще раз. Всего доброго.
Михаил: Смотри, вон там сидит парочка. Они разбили бокал совсем недавно… А эти – много лет назад… И эти.
Соня: Им всем удалось вовремя разбить свой бокал. А нам…
Михаил: А мы опоздали. На всю жизнь опоздали. и поздно что-либо менять.
Колдунья: Михаэль, погоди.
Михаил: Да… Малька.
Колдунья: (неуверенно) Я ее видела. И тебя я видела и видела как ты смотрел на нее. Что же ты делаешь? Она же жизнь твоя, понимаешь? А с жизнью не шутят.
Михаил: А со временем? С ним тоже шутки плохи. Зато как зло время подшутило над нами. И ничего не сделать! Ничего!
Колдунья: Да, наверное. Ты оказался в неправильном времени и в неправильном месте. Так бывает. И ничего не поделаешь. Но нет, пожалуй я не уверена. Да, конечно, время – это могучая сила, почти непреодолимая. Но и оно не всесильно. Думаю, человек может оказаться сильнее времени.
Михаил: (кричит) Как? Как?
Колдунья: Не знаю. Правда – не знаю. Просто мне так почему-то кажется.
Михаил: (тихо) Она уезжает.
Колдунья: Я буду плакать. Это все, что я могу сделать для тебя.
Михаил: Спасибо. Я и сам умею плакать. Я научился.
