При слове "ювелир" у заурядного обывателя, мещанина, в общем, простого смертного в голове невольно возникает картина пресытившегося благополучия, королевского изобилия и зажиточной роскоши. Безудержно распалившаяся фантазия, неуемное воображение рисуют препротивнейший образ достопочтенного господина жуликоватой наружности, с туго набитой мошной и толстым карманом, осыпанного золотым дождём, через мастерскую которого протекают бурные потоки молочных рек при кисельных берегах, а возле дома сверкающим Эльбрусом высятся бриллиантово-изумрудные горы. Что бы ни происходило в мире, в кармане ювелира всегда остается денег чуть-чуть больше, чем в городской казне и даже в Новоелизаветинском торговом акционерно - коммерческом банке. У ювелира всегда сладчайшая улыбка карточного шулера, ювелир всегда прилизан, как любимый хозяйкин кот, напомажен и благоухает парфюмом, у ювелира хитрые змеиные глаза и тонкие пальцы карманного вора. Ювелир обчистит вас до нитки, содрав втридорога за свое уникальное изделие, которое, по совести, ничуть не лучше колечка из лавки купца Шаромыжникова за рупь с полтиной в базарный день. И хотя в подобные сказки Северианов мало верил, но все же он был удивлён, свернув с широкой Астраханской улицы в непримечательный проулок, цивилизацией, казалось, покинутый, и пройдя вперёд-вправо шагов двадцать. Не верилось, что здесь жил ювелир. Какой-нибудь спившийся сапожник - да, приказчик лавки скобяных изделий - возможно, но ювелир, золотых дел мастер, художник по драгоценностям - никогда! Старый дом с облупившимися, почти полуразрушенными стенами, с обвалившейся с окон замазкой. Повсюду сквозила, бросалась в глаза бедность, обездоленность, нужда. Грязный, замусоренный двор сельского кабака. Зеленый ад крапивы. Чахлые деревья, полностью поглотившие забор. Высокая каменная стена, за которой располагаются городские склады. Пустырь, покрытый джунглями мелкого кустарника в косую сажень высотой. Мерзкое зловоние скотобойни. До расположенных слева таких же убогих построек, имевших храбрость назваться домами, - шагов пятьдесят. Северианов почувствовал противный холодок, мерзкую предательскую оторопь: это место словно специально создано для преступлений, соседи не только криков не услышат, но, пожалуй, и выстрелов не различат. Поразительно, подобная клоака находилась едва ли не в самом центре города, пройти несколько десятков шагов - и словно попадаешь в другой мир, полный роскоши и изящества. Он подошел к калитке, постучал.
В доме ювелира Свиридского жили совсем другие люди. Беглый столичный чиновник, устроившийся на птичьих правах в канцелярии градоначальника, боялся даже не тележного скрипа, а, казалось, самой возможности возникновения этого скрипа, что уж тут говорить о грозной контрразведке. С Севериановым был подобострастно вежлив, посекундно раскланивался, разве руки не целовал. Провел подробнейшую экскурсию по жилищу, при этом выглядел этаким преданным цепным псом, только что хвостом не вилял. Про убийство слышал, конечно, но сообщить ничего, к величайшему сожалению и горести, не может. На вопрос, не боится ли жить в комнатах, где свершилось ужасное преступление, понуро сообщил, что на постоялом дворе, а то и просто на улице прозябать не в пример хуже!
Обстановку Северианов уяснил: свидетелей искать - дело бесперспективное. Странным казалось не то, что уголовный розыск не нашел очевидцев, а то, что вообще начал следствие буквально за день до начала городских боев и падения большевистского режима. И все же он навестил немногочисленных соседей Осипа Даидовича Свиридского с расспросами о событиях ночи с 14 на 15 июня. Увы, его ждало разочарование.
Степан Христофорович Тихомиров, сапожник, жалкий мужчина, словно дворовый пес заросший лохматой бородой по самые глаза, с красно-синими прожилками на крыльях носа, измученный вчерашними возлияниями, весьма благожелательно отозвался не только о ювелире Свиридском, но и о своем соседе, господине Вардашкине, который "не пьёт, а просто увлекается спиртными напитками в домашних условиях". В частности, о его великолепнейшей настойке и ее вкусовых качествах. Однако в тот вечер Степан Христофорович, измученный безуспешной или, наоборот, успешной борьбой с зеленым змием, беспробудно спал, ничего не слышал, тем более не видел и разбужен был только поутру доблестными сотрудниками Новоелизаветинской уголовно-розыскной милиции. По существу заданных вопросов издавал ничего не выражающее, неотчетливое мычание, и мысли его имели весьма определенное направление: стакан столового вина N 21, либо самогона, в крайнем случае, свежего огуречного рассола для скорейшей поправки здоровья и придания облику соответствующего приличествующего вида.
