По мнению Левинаса же, в тот момент, когда отец и сын оказались наконец лицом к лицу — когда Авра(ѓа)м занес нож, — Авра(ѓа)м обнаружил нравственную ответственность перед другим. Он осознал на собственном опыте, что от того же самого Бога исходит абсолютный запрет на убийство. И именно в этом, индивидуальном открытии заповеди по отношению к другому и есть тот новый уровень знания Бога, который открылся в этой истории Авра(ѓа)му.
То, что Авраам послушался первого голоса, — удивительно; но что он послушался второго — сущностно.
Мы видим, таким образом, насколько разные трактовки может порождать библейский рассказ в том виде, в котором он до нас дошел. С одной стороны, это история о готовности Авра(ѓа)ма к человеческому жертвоприношению, а с другой — тем не менее о необходимости заменить сына ягненком. И выбор между этими двумя полюсами зависит от идеологии того или иного комментатора. Нельзя сказать, смог бы Авра(ѓа)м довести задачу до конца, как неизвестно, надеялся ли он на отмену приказа, когда сказал, что Бог усмотрит себе ягненка. Рассказ поражает читателя, но не дает ему никаких разгадок, оставляет наедине с недоумением и задачей выбрать ту или иную траекторию чтения. В этом смысле он функционально противоположен мифу, что, однако, не помешает ему стать в некотором роде мифом для следующих поколений.
С мифо-ритуальным комплексом детских жертвоприношений связан и другой библейский рассказ, гораздо менее известный, но не менее трагический. Эту историю дочери Йифтаха (Иеффая) можно прочитать в Книге Судей. Она написана в совсем другом жанре: Книга Судей выглядит как историографическая книга, хотя на деле ее материал тоже по большей части легендарный. Бог в ней больше не вмешивается напрямую в жизнь обычных людей. Тем не менее сквозь историографическую оболочку проглядывает культовый миф.
М. Солдани, «Жертвоприношение дочери Йифтаха», ок. 1730–1735 гг.
История Йифтаха еще ближе к истории жертвоприношения Агамемнона; даже «дочь Йифтаха» может перекликаться с именем Ифимеда (так звали Ифигению в первоначальном варианте мифа), а сам сюжет может быть рудиментом единого средиземноморского комплекса, связанного с образом богини-девы. Сам сюжет построен на типичном фольклорном мотиве опрометчивого обета: израильский военный вождь в Трансиордании, Йифтах, молясь о победе над противником, в запале обещает пожертвовать Творцу первое, что увидит, вернувшись домой. Дома он не был между тем много лет, и там его встречает дочь-подросток, которая остается в рассказе безымянной. Йифтах разрывает на себе одежды и сообщает дочери о принесенном обете.
Любопытно, что сам кульминационный момент, напротив, изображен смазанно, оставляя возможность для дополнительных интерпретаций:
Отталкиваясь от акцента на теме девственности («поплакала о своем девичестве», «не знала мужа»), некоторые средневековые комментаторы допускают, что Йифтах все же не принес дочь в жертву, а посвятил ее Творцу иначе — в качестве вечной девственницы, своего рода архетипической монахини. Это не самый очевидный способ чтения текста, однако устройство рассказа не делает его невозможным.
Наконец, завершается рассказ отсылкой к некому женскому культу, предположительно реально существовавшему:
