Древняя Греция полностью

Такие отношения между наставником и протеже обычно подразумевали гомосексуальную любовь как выражение связи между мальчиком и старшим мужчиной, как правило женатым. Как уже упоминалось при обсуждении спартанских обычаев, современные категории и оценки трудно применимы к древнегреческой сексуальности и сексуальным нормам; сегодня спектр взглядов на них может быть очень широк – от приемлемости до осуждения и обвинений в развращении мальчиков. Как бы то ни было, греки того времени считали естественным, что взрослый мужчина восхищался физической красотой мальчика (так же как и красивой девочки). Связь между взрослым «любовником» (erastēs) и юным «возлюбленным» (erōmenos) предполагала нечто большее, чем просто физическое желание. Эротическая сторона взаимоотношений работала как своего рода состязание за статус, в котором молодой человек стремился быть желанным, но в значительной мере способным отказывать взрослому или воздействовать на его желания, а взрослый – показать свою силу и способность преодолеть сопротивление, добившись физических отношений с юным предметом желания. Хотя мужская гомосексуальность вне отношений между наставником и учеником (а женская гомосексуальность вообще) считалась позорной, особые гомосексуальные связи между взрослыми наставниками и юными учениками признавались приемлемыми во многих – но и не во всех – полисах в той мере, если взрослый не использовал своего юного спутника только для физического наслаждения или не пренебрегал его подготовкой к общественной жизни. Платон рисует прямолинейного афинянина V в. до н. э., подытоживающего явно бытующее в обществе мнение о приемлемости гомосексуальной любви между мужчинами: «Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а для влюбленного – чем достойный возлюбленный. Ведь тому, чем надлежит всегда руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно, никакая родня, никакие почести, никакое богатство да и вообще ничто на свете не научит их лучше, чем любовь. Чему же она должна их учить? Стыдиться постыдного и честолюбиво стремиться к прекрасному, без чего ни государство, ни отдельный человек не способны ни на какие великие и добрые дела. ‹…› И если бы возможно было образовать из влюбленных и их возлюбленных ‹…› например, войско, (то) сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору»[95].

Во второй половине V в. до н. э. появляется новый тип самозваных учителей, предлагавших более систематическое образование молодым людям, стремившимся освоить навыки ораторского искусства и аргументации, без чего невозможен был успех в политике в условиях демократии. Этих преподавателей называли софистами («мудрецами»). Этот ярлык приобрел презрительный оттенок (сохранившийся до сих пор во фразах вроде «это какая-то софистика»), потому что они были чрезвычайно ловкими в публичных речах и философских спорах. К софистам многие традиционно мыслящие люди относились с неприязнью и даже с опасением, поскольку они несли угрозу их влиянию и привычным политическим воззрениями. Первые софисты появились в разных местах греческого мира раньше, но с 450 г. до н. э. они в поисках учеников, способных заплатить немалую цену за обучение, начали приезжать в Афины, находившиеся тогда на вершине материального благополучия и культурного расцвета. Богатая молодежь стекалась на яркие выступления, которые эти странствующие учителя устраивали, чтобы показать свое умение убеждать – именно то, чему они обещали научить. Софисты предлагали как раз то, чему хотел научиться любой честолюбивый юноша, потому что величайшим искусством, которым мог обладать человек в демократических Афинах, было умение убеждать своих сограждан в народном собрании, в Совете пятисот или в суде присяжных. Тем, кто не желал или не мог освоить новые риторические приемы софистики, софисты (за хорошую плату) составляли речи, которые заказчик мог произносить от своего имени. Преобладающее значение убедительной речи в устной культуре, подобной той, что существовала в Древней Греции, делала софистов пугающими фигурами, поскольку новые учителя предлагали такое увеличение силы слова, что это, казалось, может нарушить политические и общественные устои.