– Я уже давно не верю в справедливый суд, и уверен, что народ приговорит меня к смертной казни, и наверняка кое-кто уже готов взять на себя роль палача. Могу я просить тебя погибнуть в поединке на перекрёстке дорог, и отправится к Очагу Бессмертного Тэнгри как воину, не выпустившему из рук оружие?
– Я могу обещать только справедливый суд. – Что-то кольнуло сердце вождя, и ему стало жаль этого человека, думающего, что уже стоит на самом краю могилы, и цепь его жизни вот-вот разорвётся. Как же он изменился с тех пор, как они виделись с ним последний раз на Совете Лордов! Прошло всего три месяца, а кажется, прошло несколько десятилетий. Война старит кого угодно на многие годы. Даже отрок, побывавший в первом бою и выживший, сразу становится взрослее, как-то выше ростом, шире в плечах, и на лице появляется печать убийцы. Неужели всё это надломило когда-то всесильного повелителя Тайной Стражи? Захотелось поддержать его, дать хоть и слабую надежду: – Мы учтём все твои заслуги перед страной Лазоревых Гор, и думаю, что приговор не будет слишком жестоким.
Лорд кивнул головой в знак благодарности, и, помедлив, произнёс, севшим, дрогнувшим голосом:
– В давние времена, за преступления, что я совершил, карали смертью. Даже если суд посчитает, что мне можно оставить жизнь, меня сошлют на золотые рудники. В мои годы это равносильно смерти. Так не лучше ли будет умереть с мечом в руке? По крайней мере, так я сохраню свою честь.
– Всё может измениться, и ты можешь совершить ещё много славных дел, кроме обороны замка. Суд будет только тогда, когда из Сармейских степей вернётся Стальной Барс…
– … и возьмёт в руки золотой меч власти? – Закончил за Вальхара Фельмор, и усмехнулся: – За последнее время я столько слышал про воеводу клана Снежных Барсов, будто в стране Лазоревых Гор больше никогда и не было Владык, коме него! Все почему-то уверены, что он будет править справедливо, и здесь, в горах, начнётся золотое время расцвета!
Вальхар был удивлён тем жаром, с каким были сказаны эти слова. Казалось, что Фельмор вложил в них всю свою злость, ярость, ненависть, всё то, что не мог выплеснуть из себя достаточно долгое время, и если бы сейчас рядом находился тот, о ком они говорили, то наверняка он бы презрев опасность, с одним ножом бросился на Рутгера.
Лорд вдруг замолчал, и, успокоившись, посмотрев на вождя, глядя ему в глаза, спросил:
– Сможешь ли ты честно мне ответить, ничего не утаивая?
