К области поэзии можно отнести и некоторые надгробные надписи этого времени, проникнутые скорбным, элегическим характером и напоминающие несколько древнеегипетские. К сожалению, их очень немного, и в огромном большинстве они дают стереотипные формулы или перечни святых, предстательству которых поручается почивший. К числу исключений относятся, например, следующие тексты: «О, какова глубина премудрости, более непостижимой, чем бездна, как сотворил Он изначала в Своей великой премудрости. Он взял земли от земли, Он создал человека по образу своему и подобию, Он поместил его в раю сладости. Когда дьявол увидал великую славу, которую Бог дал человеку, стал завидовать ему, сверг его с его славы в сей мир, полный страдания, и сделал его чуждым всего благого наслаждения, и он был на чужбине — в сей жизни, полной ущерба, скорби сердца, стенаний. Хуже всего сего, что Бог, видя непослушание его, изрек над ним горькое наказание смерти, которую поставил госпожой над ним и семенем его до века, сказав: «Адам, ты — земля, и в землю снова пойдешь». Сие ныне совершилось надо мною несчастным и бедным, причем не знал этого до сего дня. Я был среди своего дома, крепкий, как цветущее дерево. Моя жена и мои дети были окрест моей трапезы; я радовался с ними, и они радовались со мною вместе; мой дом плодотворно пользовался миром сим, и я взял за образ моего праотца Адама в раю, пока приговор Божий не постиг его. Когда посещение Божие пришло на меня внезапно, и я не знал его, по писанному: «приидет день Господень, яко тать (в нощи)», я не знал и не думал, что он постигнет меня в сии дни, меня бедного. Ибо предначертание совершилось, и я был посечен, как посекается дерево, и был в большом несчастий среди всех знавших меня. Сокрушились все кости мои, все тело мое было в напасти из-за великой болезни язвы, нашедшей на меня внезапно до самой моей гортани; и она подпала великой болезни, которая не давала более никакой пище проходить в нее. О великая беда, о час страшный, о какова гибель и уничтожение человека, о великое бедствие детей моих на чужбине — я взираю к ним; они не дождались, чтобы прийти, и чтобы я увидал их еще раз, прежде чем умереть, и сказал им мое слово, я несчастный Косма. День, когда почил блаженный Косма, 9 месори 515 г.»
Дошли до нас от этой эпохи и жития святых, имеющие несомненный исторический интерес. Сюда относится, например, Житие известного нам Писентия, епископа Коптского VII в. (между прочим он представлен беседующим с мумией, которая повествует ему о муках ада), житие (в форме похвального слова) патриарха Исаака (686–688), написанное Миной, тоже скитским монахом, впоследствии епископом г. Никиу и автором других писаний, например, похвального слова в честь Макробия, одного из своих предшественников по кафедре.
Собственно исторических трудов на коптском языке нет, да их и нельзя ожидать от египтян. Однако в это время один копт составил хронику, которая является ценным источником для истории Византии и Египта, особенно современной ему эпохи арабского завоевания. Это был Иоанн, епископ г. Никиу, переживший арабское нашествие. Его труд дошел до нас в эфиопском переводе, сделанном с арабского; оригинал был написан, кажется, в зависимости от источников, частью по-гречески, частью по-коптски. Для более древних времен он повторял Малалу и Иоанна Антиохийского, для Египта иногда пользовался местными легендами, хотя большей частью и здесь прибегал к классическому и библейскому материалу. Между прочим у него находится довольно обстоятельный рассказ о покорении Египта Камбизом, отступающий от известных нам и в некоторых частностях приближающийся к дошедшим до нас берлинским отрывкам так называемого исторического романа о Камбизе, представляющего тенденциозное произведение в национально-патриотическом духе с восхвалением храбрости египтян, с презрением к их врагам, напоминающим древние царские победные надписи. Некогда великий народ, теперь уже много веков подъяремный, остался верен себе и продолжал считать себя выше всех.