Я нагнулась вперед, опираясь на руки и тяжело дыша. Мой комбинезон был в грязи. То, что виднелось сквозь разорванную ткань на колене, представляло собой нечто белое, мертвенно-бледное, вспухшее; кровоподтеки из желтых становились черными, и я подумала: «Разве рана может выглядеть так просто и причинять такую боль?» Если бы я могла видеть, насколько далеко все это простирается, то знала бы, что делать: вернуться ли, ползти ли вперед, оставаться ли здесь… нет, я не могу здесь оставаться. Горят руины. Значит…
Я осторожно поднялась к краю кучи обвалившейся кирпичной кладки. Здесь стена дома была разрушена полностью, и я, упираясь пяткой, толкала себя наверх, а потом снова приподнималась и перемещалась на несколько дюймов вверх по склону, ощущая под собой острые, режущие обломки кирпича. Под ноготь указательного пальца вонзился осколок. Я чертыхнулась, выдернула его зубами.
И повалилась в пустоту. Кирпичи сдвинулись, меня ослепил калейдоскоп из неба, стен, крыш, раздался страшный скрежет, и я упала. Соскользнула назад и покатилась вниз, раздирая горло криком боли, чувствуя, как слетают с ноги деревянные дощечки-шины… ударяя вытянутыми руками по острым краям камней, не имея возможности прекратить это тошнотворное скольжение. Вместе со мной падали кирпичи, и я обо что-то ударилась, отчего у меня перехватило дыхание. От боли я корчилась в конвульсиях, потом меня вытошнило. Я не двигалась, но сидела, привалившись к основанию стены, шин и пояса уже не было, а нога выгнута под углом. Сознание покинуло меня.
От боли я очнулась.
Нащупав болеутоляющие таблетки, я приняла две. Во рту осталась горечь. «Проглотила ли я их?» — с удивлением подумала я. И поняла: да. Белое солнце ослепило меня, и я помотала головой. Мир поплыл перед глазами. От тошноты я закрыла глаза, а открыв их, увидела свою руку, лежащую передо мной на земле, и поняла, что, должно быть, лежала на спине. На земле, не на камнях. Я подняла голову. Осыпавшийся булыжник оставил меня лежать на земле, и я немного приподнялась и увидела, что моя правая нога была по-прежнему вывернута, в кровоподтеках и вспухла.
Я протянула вниз руку, чтобы потрогать свое бедро, которое, казалось, все горело огнем. Моя нога все еще частично лежала на обломках кирпича, ступня и икра были вывернуты под углом внутрь… Я закрыла глаза, испытывая тошноту; при каждом вдохе меня пронзала вспышка боли, я всхлипывала всякий раз, резко вдыхая воздух. Что причиняет большее страдание: боль или страх? Страх: я не осмеливалась взглянуть на свою ногу, на рваную ткань комбинезона, прикрывающую вспухшую плоть, теперь рваную и изрезанную, из которой сочились кровь и какая-то бледная жидкость. Солнце припекало мне голову, под спиной была теплая земля, и я не могла сказать, где скрывалась боль: во мне самой или в земле; эта боль слишком велика, чтобы помещаться в плоти, крови и костях.
Медленно, минута за минутой, текло время. Боже мой, лиши меня сознания. Каждая минута давила меня всей массой жаркого солнца — после недавнего рассвета — и грохотом. Я всхлипывала и тряслась при каждом взрыве, пыталась передвигаться и кричать, но боль заставила меня отказаться от этого: я потеряла голос и ослепла от слез.
Текла минута за минутой этого жаркого утра, у меня потрескались и покрылись пылью губы.
Примерно в это время — в течение двадцати минут или получаса, не более — я положила в рот последние болеутоляющие таблетки и разжевала их вместе с горькой пылью.
Болеутоляющее средство переставало действовать, и с минуту я лежала, часто и тяжело дыша и думая о том, что боль лишает сил, щурясь смотрела вверх, на солнечный свет. Теперь я смогла повернуть голову в сторону от склона из обломков обвалившейся стены, неясно вырисовывавшегося слева от меня, и с усилием направить взгляд вдаль…
Я лежала на взрытой земле, наверху склона. Стена дома
