— Знаете ли вы, что человек утонул в таком океане, каким является, казалось бы, бесконечно малый атом? С другой стороны, как только человек одолел земное притяжение, он стал жалкой пылинкой в космосе. Микро и макро поглотили его. Человека больше нет. Над миром в огромный рост поднялась механическая обезьяна-робот. Вам не кажется, что я более чем прав?
— Над этим стоит подумать, — осторожно ответил Леон.
— Там вон... в Азии, — колдун махнул рукой, — есть государство, в котором проводился страшный эксперимент. Отрубали головы или проламывали черепа мотыгами учителям, врачам, артистам, ученым. Выгоняли людей из городов. Опустели дворцы, храмы, опустели просто обыкновенные городские дома. То была попытка создать модель нашего будущего, которое надо искать в прошлом...
— Но ведь это ужасно.
— Согласен, ужасно. — Колдун болезненно поморщился. — Не кажется ли вам, что атомный огонь приемлемей? Тут гибнут все разом, жертва не встречается взглядом со своим палачом.
«Бог ты мой, да не похоже ли это на то, о чем говорит Френк Стайрон? — подумал Леон. — Но тут человек, тронутый безумием. А у Стайрона что? Он так похваляется своей способностью мыслить реалистически! Или зло, какими бы ни были его источники, всегда в конечном счете безумие?»
А колдун между тем продолжал:
— И всеобщая обреченность, как ни странно, всех примиряет. Это, знаете ли, как всеобщее избавление от всеобщего кошмара. И потому я все чаще вспоминаю Шопенгауэра... Спасение возможно только в избавлении от мира, бытие которого оказалось для нас страданием. Как там у него дальше? Надо переменить знаки, признав все существующее ничем, а ничто — всем. Так мы обретаем мир, который выше всякого разума. Надо, как Иов, воспрянуть духом, уверовав в Ничто как в высшее благо. Да здравствует культ Ничто! Да здравствует блаженство нирваны!
Колдун вдруг потряс Леона за плечи. Тот отодвинулся подальше от странного собеседника, смущенно оглядывая жителей стойбища, которые в некотором отдалении от костра тихо о чем-то переговаривались. Но и колдун передвинулся, заглядывая в лицо Леона возбужденно поблескивающими глазами, видимо, радуясь возможности высказаться перед человеком, который его понимает.
— Да, гибель грядет! И люди заглядывают в бездну, к которой пришли сами в своей жажде познания. И многие из них теперь готовы проклясть своих просветителей. Они со страхом и ненавистью обходят стороной университеты и идут, идут в тайные норы магов, ведунов, прорицателей, хиромантов, спиритов. А их, как ни парадоксально, в наш так называемый просвещенный век становится неизмеримо больше, чем во времена средневековья. В Лондоне проходил... форум ведьм.
Леон присвистнул.
— Вы неуважительны ко мне! Вы белый и потому позволяете себе быть хамом. — Заметив подошедшую к костру Гедду, колдун обратился к ней: — Подойди поближе. Посмотри на пришельца. И ты, ты, Брат орла, посмотри на него...
— Да, уже рассмотрел, — угрюмо отозвался парень, который сидел в стороне от костра.
— Нет, ты не все увидел, подойди, говорю я тебе! — настаивал колдун. — Слушайте мое прорицание!.. Этот белый или наполовину белый оставит свой след в чреве вот этой девицы, которая тоже по образу жизни своей стала, в сущности, белой. И она родит того, кто окажется ее мучителем и нашим врагом.
— Послушайте, вы! — воскликнул Леон, вскакивая на ноги.
— Нет, это вы, вы послушайте! — Заметив, что Гедда быстро уходит, колдун крикнул ей вслед: — Вернись! Или я заставлю Брата орла, чтобы он приволок тебя за косы!
Брат орла встал, вплотную подошел к Леону, с недоброй усмешкой посмотрел ему в глаза и сказал на языке белых людей:
— Гедда будет моей женой.
— Что ж, я готов хоть сейчас тебя поздравить! — воскликнул Леон и протянул парню руку.
Тот сделал вид, что не заметил дружелюбного жеста, повернулся и медленно побрел вслед за Геддой, низко опустив голову.
А праздник великодушия продолжался. Леон поискал глазами мать и, воспользовавшись тем, что колдун возился со своей росомахой, ушел к другому костру. Вдруг он заметил, что с горной террасы спускается Ялмар Берг. «Мария! — мысленно воскликнул Леон. — Что с Марией?»
Напряженно он всматривался в лицо Ялмара, желая прочесть на нем: не случилось ли какое несчастье?
Марию увозили в родильный дом вечером тридцать первого декабря. Внешне она была совершенно спокойна и даже сказала шутливо Ялмару:
