— Да так! — воскликнул Владимир Александрович и добавил с обезоруживающей откровенностью: — Это даже я знаю! Давно! Кроме этого самого Приората Сиона. О нем — недавно.
Придя немного в себя, Тургенев понял все сказанное по-своему.
— Значит, все это неправда, — облегченно выдохнул он, — что ж, так даже лучше, много лучше!
— Почему же неправда? — спокойно сказал Победоносцев. — Вы ведь сами сказали: все подтверждено документами.
— Но этого не может быть! — загорячился вдруг Тургенев. — Ведь те русские государи были Рюриковичи, пусть даже Рюрик… Ладно, оставим это! Я хочу лишь сказать, что Рюриковичей в России — пруд пруди, зачем же они ищут одного конкретного человека, единственного носителя священной крови?
— Да не было никакого Рюрика! — пренебрежительно отмахнулся Владимир Александрович. — Его немцы выдумали, которых моя августейшая прапрабабка в Россию пригласила. Тогда нам, Романовым, эта идея пришлась по вкусу, она подчеркивала единство России с Европой. С годами об этом можно было благополучно забыть, да вмешались вы, западники, подхватили, раздули. Может быть, и Меровингов не было, их могли французы для каких-то своих нужд придумать, да уж теперь запамятовали для каких. Допускаю, что и Августа-кесаря, к которому возводили свою родословную стародавние русские цари, тоже не было.
— Император Гай Цезарь Октавиан Август был, — с некоторой обидой сказал Тургенев, — а над притязаниями Ивана Грозного вся Европа смеялась.
— Это вам в Париже рассказали? — с издевкой спросил Владимир Александрович. — Или в Вене? Тогда должны были рассказать и о том, что Габсбурги производили себя от того же корня. Над ними тоже смеялись?
— Но ведь есть же документы, изыскания историков, все доподлинно известно, даже то, что произошло две тысячи лет назад, — не унимался Тургенев.
— Оставьте! — вновь отмахнулся великий князь. — Мы тут в том, что пятьдесят лет назад произошло, можно сказать, на ваших глазах, и то разобраться не можем!
— Вы имеете в виду обстоятельства кончины императора Александра I и появления старца Федора Кузмича? — осторожно спросил Тургенев.
— И вы туда же! — раздраженно воскликнул великий князь. — Помилуйте, Иван Сергеевич! Мало нам вашего заклятого друга графа Льва Толстого с его дотошными расспросами! Впрочем, я имел в виду другой случай.
— Прошу покорнейше извинить меня, ваше императорское высочество, за то, что вмешиваюсь в ваш высоконаучный исторический спор, — раздался голос Победоносцева, — но я хочу привлечь ваше внимание к другим словам господина Тургенева, а именно — о некоем человеке, которого разыскивает этот самый орден.
— Да! Кстати! — вскричал великий князь. — Сразу хотел спросить: кто этот человек, и зачем его разыскивают, и почему это поручили именно вам, дорогой Иван Сергеевич?
— Начну с последнего, — с готовностью ответил Тургенев, — для Виктора Гюго Россия по-прежнему остается дикой terra incognita или, по его собственному выражению, Megalion Tartaria, недоступной пониманию европейца, жить и действовать в которой могут только русские. Но среди его немногочисленных знакомых русских не нашлось другого, кроме меня, порядочного человека, которому можно было доверить тайну и попросить о конфиденциальной услуге, — с ловкостью бывалого человека Тургенев не заметил раздавшегося смешка и продолжил: — По второму вопросу ничего не могу сказать, по незнанию, имя же этого человека, — он чуть помедлил, ощущая, как напряглись его собеседники, — князь Шибанский!
— Пашка! — раздался рык великого князя. — Граф Петр Андреевич называл эту фамилию?
— Никак нет, ваше императорское высочество, — раздался ответ из-за двери, — не называл.
— Пусть так! Хоть что-то новенькое узнали! — с какой даже радостью сказал великий князь и оборотился к Победоносцеву. — Кто такой сей князь Шибанский? Нам что-нибудь известно о нем, Константин Петрович?
Тургенев молча присоединился к вопросу.
— Конечно, известно, — ответил Победоносцев, оторвавшись от своих размышлений.
Возможно из-за этого голосу его недостало убедительности. Тургенев немедленно насторожился. С такой нарочитой небрежностью говорят в двух случаях: когда человеку известно очень многое, но он хочет создать впечатление, что этот вопрос его не шибко волнует, или наоборот, когда человеку не известно ничего, но по каким-то причинам он не может или не хочет в этом признаться, поэтому он маскирует незнание пренебрежением к ничтожности вопроса. Немного подумав, Тургенев выбрал второй вариант — и ошибся.
— Настоятельно прошу вас, Иван Сергеевич, прибыть послезавтра ко мне в три пополудни в Аничков дворец, — решительно сказал Победоносцев, так несколько скоропалительно завершив «литературный» вечер.
Тургенев помыслить не мог уклониться от приглашения. Оставшееся до встречи с Победоносцевым время он провел не без пользы, старательно обозревая общественное мнение и собирая сплетни, которые в основном и питают это самое общественное мнение.
