Древо жизни полностью

— Был такой случай, в наши саратовские земли забрел один такой народник, стал объяснять нашим крестьянам, как им плохо живется, потом — почему им плохо живется, закончил, как водится, призывом к топору. Крестьяне «скубента» связали и сдали уряднику. При ближайшем рассмотрении этот бывший студент, назовем его С., оказался честнейшим и безобиднейшим человеком, только с мусором в голове. Ему сказали: понимаешь в землеустройстве — занимайся землеустройством, знаешь медицину — иди работать в больницу, в наших землях во всех селах есть больницы, понимаешь в технике — занимайся машинами, наши умельцы делают молотилки и сеялки не хуже английских, ничего не умеешь — иди в школу, учи детей читать и писать, у нас где больница, там рядом и школа. Пошел в школу. Поначалу трудно ему пришлось, но потом втянулся, ветры степные выдули мусор из головы, теперь он не мыслит себе иной жизни, благодарит за то, что помогли ему найти его истинное призвание. И случай этот далеко не единичный. Князь, сколько у нас таких в Калужской и Тульской губерниях?

— Двадцать семь душ! — бодро доложил князь Урусов, который давно стушевался и сидел молча.

— Именно — душ! Спасенных душ! — возвестил князь Шибанский.

(Вновь Северин пролистал несколько страниц, пропуская последнюю часть разговора, прерванного на полуслове приглашением к столу, и нудное описание обеда. Наконец, глаз зацепился еще за одно ключевое слово, которое преследовало его все последние дни, и он, вернувшись чуть назад, продолжил чтение.)

После обеда, когда все гости уютно расположились в гостиной, по сельской простоте не разделяясь на мужскую и женскую половины, и приступили к размеренной, немного сонной беседе, Тургенев вдруг откашлялся, привлекая всеобщее внимание. Все разом почтительно замолчали.

— Вы знаете, я последнее время почти ничего не пишу, — начал Тургенев, — но, следуя многолетней привычке, записываю приходящие мне в голову мысли, наброски рассказов, эскизы возможных произведений. Вот так и позавчера, на дороге из Москвы в Тулу, меня вдруг посетила поэтическая муза, и в отнюдь не располагающей к романтике обстановке, в купе поезда, я набросал стихотворение, стихотворение в прозе. Я вам сейчас его прочитаю, — сказал он просто, без свойственной писателям рисовки.

Многочисленное общество, собравшееся в гостиной, приняло предложение с энтузиазмом и плотнее придвинулось к писателю, готовое внимать, заранее трепещущее от предвкушения чуда. Тургенев достал из кармана сложенный вчетверо лист, развернул его, явив на мгновение ровные, не испещренные правкой строки, и принялся читать тихим, задушевным голосом.

«Я видел себя юношей, почти мальчиком в низкой деревенской церкви. Красными пятнышками теплились перед старинными образами восковые тонкие свечи.

Радужный венчик окружал каждое маленькое пламя. Темно и тускло было в церкви… Но народу стояло передо мною много.

Все русые, крестьянские головы. От времени до времени они начинали колыхаться, падать, подниматься снова, словно зрелые колосья, когда по ним медленной волной пробегает легкий ветер.

Вдруг какой-то человек подошел сзади и стал со мною рядом.

Я не обернулся к нему — но тотчас почувствовал, что этот человек — Христос.

Умиление, любопытство, страх разом овладели мною. Я сделал над собою усилие… и посмотрел на своего соседа.

Лицо, как у всех, — лицо, похожее на все человеческие лица. Глаза глядят немного ввысь, внимательно и тихо. Губы закрыты, но не сжаты: верхняя губа как бы покоится на нижней. Небольшая борода раздвоена. Руки сложены и не шевелятся. И одежда на нем как на всех.

„Какой же это Христос! — подумалось мне. — Такой простой, простой человек! Быть не может!“

Я отвернулся прочь. Но не успел я отвести взор от того простого человека, как мне опять почудилось, что это именно Христос стоял со мной рядом.

Я опять сделал над собою усилие… И опять увидел то же лицо, похоже на все человеческие лица, те же обычные, хоть и незнакомые черты.

И мне вдруг стало жутко — и я пришел в себя. Только тогда я понял, что именно такое лицо — лицо, похожее на все человеческие лица, оно и есть лицо Христа».

Общество молчало, затаив дыхание и очевидно ожидая продолжения, но Тургенев оторвал взгляд от листа и устремил его в залу. Раздались аплодисменты, кто-то громко восторгался кристальной чистотой языка, кто-то — гениальной простотой и краткостью, были и такие, которые тихо и многозначительно переговаривались о том, что Тургенев, убежденный атеист, впервые, вероятно, упомянул имя Христа. Лишь один человек не принимал участия в общем разговоре и задумчиво смотрел на писателя. Именно на него с первого мгновения был устремлен неотрывный взгляд Тургенева. Этот человек был князь Шибанский.