В вестибюле гостиницы Тургенева ожидала делегация, состоявшая из приват-доцента петербургского университета и двух решительных барышень неопределенного возраста. Пригласили принять участие в концерте в пользу недостающих студентов. Тургенев представил себе, как все будет: сначала выступит хор студентов-медиков под руководством профессора химии Бородина, затем Платонова или Леонова споет какую-нибудь «Ночь» или «Вечер» или «Утро» под аккомпанемент пьяненького Мусоргского, на закуску Достоевский прорычит пушкинского «Пророка». И так ему стало тошно, что он воскликнул мысленно: «Да идите вы к черту с вашими концертами и вашими недостающими студентами! И прихватите с собой эту проклятую страну с ее замшелыми тайнами и византийскими интригами, со смотрящими исподлобья крестьянами и князьями-богоносцами!»
— Прошу меня покорно извинить, но при всем моем желании не могу, — с всегдашней своей любезной улыбкой сказал он, — вынужден срочно уехать, в Париж, по делам, — и помимо своей воли вдруг добавил: — Вот разве что зимой…
Неизвестно, на чем основывал свое предсказание князь Шибанский, вряд ли он предвидел кончину Николая Сергеевича Тургенева и даже едва ли знал о его существовании. Да и трудно было предполагать, что Иван Сергеевич так отреагирует на смерть брата, они были не то что в ссоре, но многие годы почти не встречались и не очень стремились к этому. Тургенев и сам удивился своему порыву, когда, получив в Париже горестное известие, он, презрев свой обычай не ездить зимой в Россию, в один день собрался и выехал в Москву, а оттуда без задержки в тульское имение брата.
По возвращении в Москву его ждал приятный surprise — общественность устроила ему восторженную встречу, какой он никогда не удостаивался в прошлом и на какую давно уже перестал надеяться. Самым удивительным было то, что в славословии объединились самые разные люди, без различия возраста, пола и направления мыслей, юные курсистки, молодые либеральные профессора, верноподданные консервативные чиновники, бородатые революционеры и столь же бородатые славянофилы. Вот и знакомая нам Вера Павловна, нигилистка со стажем и потенциальная террористка, пребывала в первых рядах встречающих, немало досадуя на себя за упущенный полгода назад
В пылу восхвалений как-то забылось, что началось все со статьи Каткова, посвященной шестидесятилетнему юбилею Тургенева, где тот превозносился как величайший певец русской природы и любви, русских женщин и «дворянского гнезда». Либеральная общественность усмотрела в этой статье попытку выхолостить творчество и деятельность писателя и откликнулась шквалом статей о «нашем Тургеневе». Чрезвычайно польщенный и в то же время немного смущенный таким приемом Иван Сергеевич даже пошутил: «Такое единение бывает только на похоронах, а еще вернее — на кладбище».
Торжества растянулись на несколько дней, их апофеозом стало публичное собрание Московского общества любителей русской словесности, которое избрало Тургенева своим почетным членом. Собрание было назначено в Московском университете, в самой большой — физической аудитории, которая задолго до назначенного времени была вся, включая проходы и хоры, забита любителями словесности и просто студентами. Тургенев тоже прибыл загодя и коротал время до собрания за беседой с председателем общества Сергеем Юрьевым и профессором Михаилом Ковалевским. Неожиданно в кабинет вошли ректор университета Николай Саввич Тихонравов, нестарый еще мужчина, недавно избранный на этот высокий пост и посему не успевший нажить седых волос в угольно-черной шевелюре и густой бороде, и Иван Егорович Забелин.
— Коллеги, покорно прошу извинить меня, но я вынужден похитить у вас на время нашего дорогого Ивана Сергеевича, — сказал взволнованный чем-то Тихонравов и обратился к Тургеневу: — Иван Сергеевич, с вами хочет встретиться одна дама.
Заныл большой палец на левой ноге, верный барометр всяческих неприятностей. Почему-то вспомнилось другое неожиданное приглашение, сделанное прошедшим летом и тоже от имени дамы.
— Возможно, вы уже встречались с ней прошлым летом.
Тургенев не сразу сообразил, что это не отголосок его мыслей, а слова, произнесенные вслух Забелиным. Впрочем, вид
Дама была относительно молода, лет тридцати пяти, несколько лет надбавляло ей строгое, даже немного надменное выражение лица и отсутствие maquillage[10], а также излишне роскошное, старомодное, какое-то несуразное и неуместное одеяние — платье напоминало екатерининский роброн и своими пышными складками заполняло сиденье кушетки, плечи и грудь закрывала горностаевая мантилья, голова была покрыта отвергнутой высшим светом шалью, сквозь кружева которой просвечивали бриллиантовая диадема и тяжелые золотые серьги.
