Вы когда-нибудь пробовали думать, несясь в открытом поле под сильным ливнем? Правильно, почему-то не думается. Вот и Северин не думал, зачем ему это сейчас? Так бы стоял и стоял. Лучше, наверно, только лежать в той штуковине, ах да, вспомнил, джакузи называется, и не одному лежать, вот и Наташа намекала… Ишь, замечтался, а Наташа ждет. Он поспешно выскочил из душа, наскоро вытерся, схватил другое полотенце, примерился, маловато будет, выбрал самый толстый сверток с полки, оказалась махровая простыня, накинул как тогу, нашел на отдельной полочке набор мягких тапочек, выбрал самые большие, расчесал волосы и поспешил в спальню.
«Буржуинство имеет, конечно, свои удобства, но так как-то милее», — подумал он, останавливаясь на пороге. Наташа лежала все в той же позе, неслышно дыша, лишь одеяло едва заметно подымалось и опускалось, мягко светил торшер, тишина, уют, покой… Но что-то не так, не так, как было, когда он уходил.
Он осмотрелся, верный многолетней привычке. На настенном ковре проступили сказочные жар-птицы, ну, эти-то всегда здесь паслись. Он перевел взгляд влево, в полутьме в воздухе плыл белый головастик с огромной круглой головой, это Наташин лифчик, брошенный на спинку невидимого стула, еще дальше стояла тонкая, переливающаяся разноцветными красками игла, это щель между шторами на окне. Нет, не так далеко. Он вернулся взглядом в освещенный круг.
Тут Наташа перевернулась на спину, вытянула руки в стороны, потянулась, села, так что одеяло свалилось вниз, обнажив тяжелые груди.
— Как я сладко поспала! — сказала она, зевая. — Как провалилась. Ничего не слышала, ни как ты ушел, ни как пришел. Ты давно там стоишь?
— Только что зашел, — ответил он ласково, — боялся шагу ступить, чтобы тебя не разбудить.
— Теперь моя очередь! — бодро воскликнула Наташа, вскакивая с кровати.
Северин только тихо охнул от открывшегося вида. В памяти ничего такого не осталось, видно, все происходило как-то по-другому, такое бы он не забыл, никогда не забудет. Есть женщины в русских селеньях! Не перевелись!
— А чего это мы в темноте сидим? — сказал Наташа и прошла мимо остолбеневшего Северина, лукаво посматривая на него, включила верхний свет, еще раз прошлась, покачивая голыми бедрами, выдвинула ящик комода, достала большой банный халат.
— Тога вам идет, император, но халат все же удобнее, — сказал она, протягивая ему халат, — а мой в ванной. Ну, я пошла, — и она вновь продефилировала мимо, остановилась в дверях, — я надолго, захочешь выпить, пиво в холодильнике, более крепкое в баре в гостиной, кофе без меня не вари, я выйду, сама все сделаю, — и, не удержавшись, прижалась к нему на мгновение, поцеловала в уголок рта. — Ты так вкусно пахнешь!
Он как мальчишка, вернее, как теленок, двинулся за ней, но Наташа остановила его — все потом. Он вернулся в спальню, автоматически выключил верхний свет, воссоздавая прежнюю картину. Что-то ведь было не так, будет потом свербеть и зудеть, знает он себя, лучше сразу отделаться. Наконец понял. Мобильник — он не так лежал. Когда уходил — вдоль стопки книг, теперь — перпендикулярно. Ничего особенного в том, что Наташа в его отсутствие кому-то звонила, не было, он даже готов был дать руку на отсечение, что он знает, кому — деду, чтобы не волновался. Но зачем Наташе это было скрывать?
Нет, его волновала только судьба собственной руки, поставленной на кон, он подошел к телефону, проверил последние звонки. Ну вот, точно, 22.15, Дед. Спасенная рука готова была захлопать в ладоши, но вторая, занятая и безразличная к судьбе товарки, ее не поддержала. Имелась, впрочем, и еще одна запись, 22.20, дядя Вася. Тоже, наверно, можно как-то объяснить. «Любопытно, я у нее в записной книжке тоже иду как дядя?» — усмехнувшись, подумал Северин, недрогнувшей рукой перебирая строчки меню. Нет-нет, он не хочет вызнать никаких девичьих тайн, ему просто интересно, да и что? — его собственный номер, вон он, против него запись: Северин Евгений Николаевич.
Все точно, ни к чему не придерешься, но как-то неприятно. Что это за официоз — Евгений Николаевич. Он был уже согласен и на дядю. Почему этот Василий Иванович — дядя, а он… Нет, ну почему он — дядя? Потому что дядя, донесся язвительный голос. Какой еще дядя? Обыкновенный, родной. Да у Биркиных одна дочь была! При чем здесь Биркины?
Внутренний диалог прервался еще одним воспоминанием — еще какой-то важный предмет он видел в комнате. Тут уж он включил свет, огляделся. Вот он, вернее, она, сумочка Наташи. Тут же услужливо явилась следующая, более отдаленная картина: в машине по дороге
