Наташа вновь предстала перед ним в облике неземного создания, но совсем иного толка, чем на давешней презентации. Тогда эпитет «неземная» служил синонимом божественной, теперь же — не от мира сего. Доминировал черный цвет, длинное бархатное платье не подчеркивало, а скорее скрадывало прекрасные формы фигуры, верх сапожек из черной замши целомудренно прятался под подолом, на плечи была наброшена короткая накидка без рукавов, закрывавшая руки до самых кистей, название ее Северин так и не вспомнил, то ли палантин, то ли мантилья, но никак не легкомысленная по звучанию мантилька. Мех, из которого она была сделана, тоже не поддавался идентификации, черный цвет, по глубокому убеждению Северина, был противен живой природе, собаки и лошади не в счет, их специально выводят, люди.
Голову покрывал платок, вернее, шаль из искусно сплетенного, но чрезвычайно плотного кружева, сквозь которое невозможно было определить даже цвет волос, оставалось только удивляться, куда пропали их пышность и тугие локоны. Никакой косметики, что, кстати, порождало мысли о каком-то особом, хитроумном макияже, настолько странно смотрелось это ровно белое, как у мраморной статуи, лицо с широкими бровями вразлет, пушистыми, ничем не отягощенными ресницами и нежно-розовыми, матовыми губами.
— Ну и как? — спросила Наташа, проведя кончиком языка по губам, отчего они приобрели привычный блеск.
«Все-таки боится и очень волнуется, за нас волнуется» — с каким-то умилением подумал Северин, но тут же вспомнил, что едут они все же не на смотрины, а на девятины, и не куда-нибудь, а в монастырь.
— То, что надо, — сказал он, — ты великолепна, — добавил он, нежно целуя ее в щеку.
Действительно, никакого макияжа, даже пудры, промелькнула мысль. Видно, какая-то клеточка сознания привычно бдела, несмотря ни на что. Краем глаза он поймал свое отражение в большом зеркале. Он, конечно, тоже был еще вполне ничего, вот только…
— Я там тебе кое-что подобрала, в тон, — несколько смущаясь, сказал Наташа, — парадное одеяние отца, вы с ним одного роста и комплекции, тебе очень пойдет. Вот увидишь!
Северин и смотреть не стал. Не то чтобы он брезговал чужим одеянием, но именно это слово — одеяние — его и насторожило. Тем более парадное. Он подозревал, кстати, совершенно справедливо, что это будет нечто не совсем традиционное в современном понимании. Палантин или как там ее, мантилья, требовали сюртука или мундира. Мундир, положим, у него самого есть, вот только по фасону и цвету он явно не подходил. Есть еще выходной костюм, почти новый от редкого употребления, серый, ничего, сойдет. Найдется и неброский галстук.
— Спасибо, но мне все равно надо заехать домой, подбриться, взять кое-что, — сказал он, — я Василию Ивановичу обещал его рукопись вернуть сразу по прочтении! — воскликнул он, радуясь удачно найденному поводу.
— А мы не опоздаем? — обеспокоенно спросила Наташа. — Сегодня день такой…
— Самый тот день! Главное, в центр не соваться и правила на трассе не нарушать, а так — никаких пробок, вмиг домчимся.
— Ты мужчина, тебе виднее, — покорно сказала Наташа.
«Заранее входит в образ смиренной, благовоспитанной девицы», — усмехнулся про себя Северин.
— Всегда помни об этом, — сказал он, продлевая улыбку, — и у нас будет самая прочная семья на всем свете, ты будешь всегда права, а мне будет всегда виднее. И никаких споров!
— Только давай без споров! — сказала Наташа, когда они вышли из подъезда. — У тебя прекрасная машина, но поедем мы все же на моей. Так надо. Дяде Васе это будет приятно, это его подарок.
«Но выбирала, конечно, ты», — подумал Северин, пытаясь представить, что это будет, что-нибудь небольшое, вычурное и непременно «дерзкого», то есть совершенно непотребного цвета, то ли дело его сизокрылая ласточка!
Вот и она, легка на помине.
— Отодвинь ее в сторону и открой гараж, — сказала Наташа, протягивая ему ключи.
Так объяснилось, почему никто не прыгал разгневанно возле его машины и не пинал яростно, включая сигнализацию. Он послушно все исполнил, распахнул створки гаражных ворот и…
— Достойный агрегат, — сказал он через некоторое время, придя в себя от лицезрения огромного, блестящего черной эмалью «Лексуса-470».
— Дядя Вася непременно хотел мне подарить к двадцатилетию машину, — затараторила Наташа, — подозреваю, чтобы лишить меня отговорок для редких приездов в Лавру, а дед возражал, ну, ты понимаешь почему, говорил, что он будет чувствовать себя спокойно, только если я буду сидеть за рулем танка, на крайний случай, бронетранспортера. Это, — она показала рукой на машину, — компромисс.
— Хороший компромисс, — только и смог выдавить Северин.
— Хорошим был бы, если бы меня спросили, — несколько обиженно сказала Наташа, — я бы такое чудище ни в жизнь не выбрала. Мало того, что большой и тяжелый, так еще и черный, бр-р-р. Я его боюсь. Ездить на нем боюсь. Спасает только то, что другие его еще больше боятся. Тебе хорошо, ты мужчина, ты ничего не боишься.
— Волков бояться, в лес не ходить, — сказал Северин, откликаясь более на свои собственные мысли.
