— Неплохо устроился, — протянул Северин.
— Сколько раз здесь проезжал, думал, что посольство, — согласно кивнул Сечной.
— При посольстве была бы милицейская будка, — наставительно сказал Северин и стал подниматься по ступеням крыльца.
Их ждали, разве что не расстелили красную ковровую дорожку от входа до кабинета божества на втором этаже. Две девушки, похожих как два шнурка от ботинок, распахнули перед ними тяжелые створки дверей.
— Юрий Павлович ждет вас, — проворковали они в унисон.
— Великодушно прошу извинить меня, но с пробкой на Большом Каменном даже я ничего не могу поделать, — раздался хорошо модулированный голос, который трудно было не узнать, голос с кассеты.
Академик и народный целитель оказался молодым человеком, лет тридцати пяти. Был он выше среднего роста и гладким, по верному замечанию хранительницы музея, но эта гладкость служила скорее провозвестницей будущей дородности, сейчас же, если и было у академика несколько лишних килограммов, то они скрадывались прекрасно пошитым двубортным пиджаком, серым с едва заметной искрой. Так же глубокие залысины обещали в будущем взять в клещи и раздавить пышную шевелюру, но пока золотистые волосы струились крупными волнами к затылку, открывая высокий, чистый лоб. Цвет волос гармонировал с ровным, редким для этого времени года загаром лица, глаза — с пиджаком, даже искорки были одинаковыми.
Погребняк вообще выглядел весьма представительно и импозантно, признал Северин, но все же на преуспевающего бизнесмена не походил, тут Юлия ошиблась, возможно, из-за недостатка опыта общения с ними. Случается, что и у них в глазах светится ум, но ум это какой-то другой, такой, который нужен для их коммерческих дел, и улыбка у них бывает широкой, наглой, хищной, какой угодно, только не такой, тонкой и немного ироничной.
— Погребняк Юрий Павлович, — сказал академик, протягивая руку.
— Северин Евгений Николаевич, — отвечая рукопожатием.
Рука у академика была сильная и наэлектризованная, Северина даже немного тряхнуло, как в школе, когда в кабинете физики он хватался за провода динамо-машины, а Балоба, друг любезный, принимался крутить ручку.
— Располагайтесь! — Погребняк широким жестом указал на два кресла, стоявшие около высокого журнального столика.
Кресла вызывали ассоциацию с именем Людовик, на месте порядкового номера зиял пробел образования, несмотря на это, Северин с удовольствием ощутил удобство сделанной для людей вещи. К некоторому его удивлению Погребняк опустился во второе кресло, бросив небрежно через плечо:
— А вы, господин Сечной, присядьте на кушетку, вам оттуда будет хорошо все слышно. Вы ведь здесь для надзора и вообще, на всякий случай, не так ли?
За спиной Северина раздалось недовольное сопение.
— Чай? Кофе? — с любезной улыбкой продолжал Погребняк и тут же, чуть повысив голос: — Катрина, пожалуйста, каппучино, эспрессо и черный чай с лимоном.
Через мгновение на пороге кабинета возникла девушка-шнурок с подносом в руках, на котором курились две небольшие чашки с кофе и одна побольше, с чаем, и стояли блюдца с кусками сахара и лимоном. Каппучино предназначалось Погребняку, эспрессо Северину, Сечному достался чай. «Вероятность — процентов восемьдесят, — подумал Северин, прикинув, что среди его знакомых кофе не пьет каждый пятый, — если бы я вдруг предпочел чай, то виноватой оказалась бы секретарша. Эффект был бы уже не тот, но в целом беспроигрышный трюк».
Он маленькими глотками пил горячий кофе и не таясь осматривал кабинет. Стены все-таки были старыми, такие высокие потолки делали только в позапрошлом веке, и камин остался от тех еще времен, судя по тому, как он вдавался в стену, а не смотрелся пришлепкой. И изразцы оттуда же, вряд ли сейчас составляют композицию из сцен Страшного суда, разве что по очень специальному заказу. Кованая люстра, свисавшая на двухметровой цепи, тоже, вполне вероятно, была старой, хотя идущие по ободу подсвечники могли быть и современной стилизацией, в любом случае, смотрелась она в этом кабинете не очень уместно, ей бы больше подошло обрамление из толстых закопченных балок в каком-нибудь старинном рыцарском замке.
Два книжных шкафа были забиты книгами, роскошные, блиставшие золотом переплеты перемежались дешевыми бумажными, по крайней мере, не бутафория. В углу висела старинная икона, золотой оклад скрывал темный лик, разглядеть который нисколько не помогала теплящаяся снизу лампадка. Тут же рядом католическое распятие и написанная маслом картина, изображавшая европейского, судя по одеждам, святого, он шествовал по дороге, неся в вытянутых руках свою отрубленную голову, глаза на голове были широко открыты и с грустью взирали на укороченное тело.
