Высокие особы во всем этом деле не оставляли меня своим вниманием — это уж как водится! Я, помнится, рассказывал, что во время расследования убийства австрийского военного агента князя Аренсберга главный начальник Третьего отделения граф Шувалов каждый час должен был отправлять докладные записки государю императору. И писал, куда же деваться, препоручив все расследование мне. В этот раз мне не с кем было разделить обязанности, начальство это, кажется, поняло и ограничилось требованием двух ежедневных отчетов, утром и вечером. Я о них не упоминал как об обычной рутине, хотя отнимали они до трех часов времени. Пока составишь, да пока переписчики три копии сделают — для графа Адлерберга (то есть для государя императора), для градоначальника и для главного начальника Третьего отделения. Но до того момента на ковер не вызывали, а тут как почувствовали, что дело идет к развязке. Доклад затянулся. Прибывали все новые высокие особы, даже и те, которые отсутствовали у истоков расследования, и проявляли к следствию живейший интерес.
Я вернулся в департамент в шестом часу и сразу приказал привести Сычева. Тот с порога бухнулся на колени и возопил:
— Хочу снять грех с души! Я князя убил!
Озадаченный таким поворотом, я приступил к дотошному допросу. На этот раз Сычев рассказал такую байку. Когда он заглянул в окно, то увидел князя, сидевшего спиной к нему в кресле и пребывавшего в глубокой задумчивости или даже полудреме. Они бесшумно подкрались к нему сзади, Григорьев оглушил князя ударом по голове, повалил его на пол, а он, Сычев, навалился сверху и задушил князя подушкой. История была шита белыми нитками. Взять хотя бы то, что ни у Григорьева, ни у Сычева не было никаких нанесенных ногтями царапин, первого внимательно осмотрели в морге, второго еще в харчевне, когда приводили в чувство.
— И что же, князь не сопротивлялся? — спросил я.
— Почему не сопротивлялся? Каждый сопротивляется, да князь и сильный был мужчина, но Пахом держал его крепко.
— Что же ты веревочкой не воспользовался, которая у тебя всегда на всякий случай в кармане лежит?
— Так князь на спине лежал, веревочкой несподручно.
— Да там и подушки никакой не было! — закричал я.
— Как же не быть, была. Знать, вы не заметили или унес кто.
— Почему же ты раньше врал?
— Я не врал.
— Так ведь записано! — я приказал письмоводителю зачитать соответствующее место из показаний Сычева. — Вот и подпись твоя стоит, что записано с твоих слов верно, — я показал Сычеву его закорючку.
— Мы люди темные, читать не приучены, что начальство указывает, то и подписываем. А так все верно записано. Князь на полу лежал, на спине, Пахом наклонился, потрогал, сказал, что мертвый, крест нательный сорвал. А о том, что до этого было, я не врал, я об этом не говорил, а ваша милость не спрашивала. А коли вы мне не верите, так я вообще ничего говорить не буду.
Он замкнулся в упорном молчании, не отвечая на все мои приступы. Даже небольшое внушение, сделанное ему приставом Косоротовым, не возымело нужного действия. Я приказал отнести его в холодную, чтобы с утра продолжить допрос.
Весь вечер я продолжал размышлять о деле, о неожиданном признании Сычева, в котором я и изначально усомнился, и в которое чем дальше, тем меньше верил. В моей практике случалось и не раз, что преступник, даже из образованных, брал на себя чужую вину. Иногда по принуждению, а чаще по извечному русскому стремлению «пострадать». Но одно слово в показаниях Сычева насторожило меня. «Я князя убил!» — сказал он, но я точно помнил, что во время допроса не именовал убитого князем. Здесь чувствовалась чья-то злокозненная рука или, вернее, уста.
Утро я начал с расследования того, кто и каким образом проник в одиночную камеру Сычева. Все твердо отвечали, что никакой посторонний злоумышленник в камеру не входил, лишь потом вспомнили, что да, был, священник, но какой же он посторонний, тем более, злоумышленник.
— Отец Пафнутий? Но ведь вчера был не его день! — с удивлением воскликнул я, памятуя, что преподобный посещал с пастырским утешением наших немногих заключенных подследственных по вторникам и субботам.
— Нет, не отец Пафнутий, другой, — доложили мне, — убивец попросил священника для покаяния, мы и привели, кто поблизости случился.
— Кто разрешил?! — вскричал я в гневе.
— Я разрешил, — раздался тихий голос, — это законное требование подследственного.
