Я с изумлением оглянулся. Позади меня стоял товарищ прокурора и смотрел на меня невинными голубыми глазами. Этот товарищ прокурора всюду как тень следовал за мной с первого дня расследования, куда я, туда и он, разве что в квартиру ко мне не входил, но неизменно провожал до дома по вечерам и встречал у подъезда по утрам. Я сажусь писать отчет, и он пишет, свой. Я уж его не замечал, боюсь, что в рассказе своем не упоминал ни разу. Потому что в расследование он никак не встревал и за все время не сказал ни слова, даже когда я, по чистой случайности, конечно, наступил ему на ногу и сильно отдавил. И вот вдруг заговорил, осел валаамовый! Сразу вспомнилось, что вчера во время моего доклада в высших сферах его рядом не было. Но что я мог ему сказать, требование заключенного было действительно вполне законным.
Я приказал немедленно доставить Сычева. Не прошло и пяти минут, как в части начался переполох — Сычева нашли повесившимся в камере. Вот те раз! Вчера вдруг решил снять грех с души, вероятно, вняв увещеваниям неизвестного священника, а ночью вдруг совершил еще больший грех, смертный. В добровольность ухода Сычева верилось еще меньше, чем в его внезапно пробудившуюся совесть. Я предпринял новое расследование. В разгар его доложили о прибытии их сиятельства графа Зурова и министра юстиции Набокова. Находясь в расстроенных чувствах, я решил, что они уже прослышали о чрезвычайном происшествии.
«Вот и страшный суд! — подумалось мне тогда. — Недолгим же было мое второе пришествие!»
К моему изумлению вечно надутый Набоков был самой любезностью.
— Позвольте поздравить вас, Иван Дмитриевич, — обратился он ко мне, — указ о вашем назначении вступил в законную силу, — он вручил мне высочайшую бумагу и добавил с широкой улыбкой: — Как я и предполагал, как раз к окончанию дела.
Градоначальник в свою очередь поздравил меня с успешным окончанием расследования и по всей форме представил меня чиновникам и всему личному составу департамента: четырем чиновникам для поручений, дюжине полицейских надзирателей, делопроизводителю, двум помощникам делопроизводителя, журналисту, в смысле архивариусу, и чиновнику стола приключений.
В том, что дело окончательно закрыто и предано архивному забвению, я бесповоротно убедился вечером, когда на вечерней аудиенции граф Адлерберг мягко, но настойчиво потребовал вернуть чистый лист, подписанный государем императором.
По прошествии некоторого времени мне была явлена монаршия милость. 5 марта я получил производство в следующий чин, став превосходительством и заслужив потомственное дворянство для сыновей. Я втайне рассчитывал на орден Святого Станислава 1-й степени, но государь император всемилостивейше мне его не пожаловал. Зато по ходатайству, как было подчеркнуто, наследника цесаревича мне было высочайше назначено арендное производство по 1500 рублей в год с 1 апреля 1879 года в продолжении 12 лет. Право, это стоило Станислава! Вот только 12 лет — как быстро они пролетели!
Но дело это еще долго не отпускало меня. Я продолжал размышлять над многими, так и не выясненными мною моментами.
Мелкими, как, например, странная надпись над распятым князем — IХЦВР. Похожа на ту, что мы видим на каждом изображении распятия, IНЦI, Иисус из Назарета, Царь Иудейский. Так же и эта надпись распадалась на две несомненные части. IХ — это, конечно, Иисус Христос, ЦВР — Царь Всея Руси, то и другое расшифрует любой гимназист второго класса. Две несомненные части, складываясь, давали нечто совершенно невозможное.
Были и более важные, не умственные, а практические вопросы. Зачем была устроена мистификация? И почему кто-то хотел, чтобы об этом стало широко известно?
Тут открывалось множество вариантов. Преступники хотели направить следствие по ложному следу. Некто хотел использовать убийство князя для своих целей, один из кандидатов на роль этого Некто, как вы, наверно, помните, даже сокрушался, что я с порога отмел сатанинскую версию. Конечно, у меня и в мыслях не было, что этот Некто имел какое-либо отношение к убийству или богохульной мистификации, он рассматривал их лишь как повод. Другой Некто мог хотеть привлечь внимание к убийству князя, резонно полагая, что власти захотят сохранить дело в тайне. Возможно, хотели привлечь внимание даже не к убийству, а к самой личности князя, к самим князьям Ш., о которых я с той поры ни разу не слышал. Потому, возможно, и не слышал, что они получили ясное и недвусмысленное предупреждение — я не упускал из рассмотрения даже такой дикий вариант.
Мой интерес к делу князя Ш. подогревался серией странных событий, последовавших за его убийством.
