Библиотекарша подпрыгнула от хлопка дверью. Любовь Ефремовна была живой легендой Ливера. Она являла собой живой образец того, что происходит с женщинами, когда лингвистика и литература выходят на первое место в противовес мужчинам и отношениям. Полненькая, неопрятная, вечно мрачная работница смотрела на студенток с презрением, достойным малолетних распутниц. Ибо сама она была девственной целиной в свои пятьдесят с хвостиком — в этом никто не сомневался.
— Чего тебе? — негостеприимно гаркнула властительница книжного царства.
— Я… я… можно мне оригинальное издание "Двенадцатой ночи" Шеспира? — ляпнула первое, что пришло в голову.
Любовь Ефремовна окинула меня скептическим взглядом, словно сомневаясь, что я достойна брать в руки столь редкое издание.
— Хорошо, посмотрю, есть ли…
— Давайте я сама посмотрю? Я знаю, где искать нужный ряд. А после торжественно клянусь вручать вам свой читательский билет!
Обогнула стойку, за которой сидела библиотекарша, и юркнула под защиту книжных стеллажей. Помещение было огромным. Не знаю, можно ли студентам самим разгуливать в столь священном месте или нет, но попытаться стоило: дверь снова открылась и захлопнулась с еще большим шумом. В библиотеку полным сдавленной ярости ураганом ворвался декан.
Тетка, еще не успевшая прийти в себя после моего появления, чуть не свалилась со стула.
— Чем могу помочь, Вениамин Эдуардович? — пролепетала она. Ее тон, еще минуту назад представляющий из себя презрительно-снисходительное гарканье, сменился почтительным, полным скрытого обожания, воркованием.
Я поразилась и возмутилась такой скорой смене настроения. То, что от Верстовского-старшего млели все старые (и не очень) девы Ливера, было и так понятно. Но каждый раз наблюдать, как его чары укладывают штабелями всех перестарок в радиусе километра, было унизительно.
— Не заходила ли сюда студентка?.. Этакая юная невротичка? — декан оглядывал книжные ряды, теряющиеся в темноте.
— А то ж. Чуть дверь с петель не снесла! — библиотекарша, вспомнившая обо мне, запылала праведным гневом. — Она пошла искать "Двенадцатую ночь" в оригинале. Представляете, сама!.. В оригинале!.. Сейчас же выставлю ее вон…
— Не стоит, давайте это сделаю я, — отец Ромки положил руку на плечо начавшей подниматься на ноги библиотекарши и усадил ее обратно. — Найду и… выставлю. Все в лучшем виде.
Ничего не понимающая Любовь Ефремовна плюхнулась на стул, а я ойкнула и пустилась по проходу между стеллажами. Библиотека в литературном — это не задрипанная читальня какого-нибудь технического вуза — это целое книгохранилище: огромное длинное помещение с десятками высоченных шкафов, доверху набитых учеными трудами, собраниями сочинений, брошюрами, классическими и не очень изданиями и прочими плодами писательского труда. Здесь даже имелся целый раздел газет и журналов — самый бесполезный вид макулатуры, который только можно представить.
Старые советские светильники, свисающие с потолка, не могли осветить все уголки и закоулки книжного лабиринта. Достаточно жуткое место, на самом деле. Хорошенько углубившись внутрь, я поняла, почему студентам не разрешалось ходить в хранилище самостоятельно: полагаю, здесь заблудился и навсегда пропал без вести не один начинающий литератор.
Я в очередной раз вильнула между шкафами, намереваясь запутать следы и сбить преследователя с толку (что существенно повышало мои шансы стать следующей жертвой библиотеки). И лицом к лицу столкнулась с Верстовским.
— Куда бежишь, Марго? — угрожающе сузил глаза он.
— Но как вы так быстро?.. — сердце ушло в пятки.
— Я знаю это место, как свои пять пальцев… — отрезал он.
"И умею проходить сквозь предметы" — всплыло в голове. Другого объяснения тому, что он в итоге обогнал меня, не было.
— … и шел по шлейфу от твоих духов, Красовская, — он наступал до тех пор, пока я не уперлась спиной в шкаф.
— Зачем? — вызывающе приподняла подбородок, хотя поджилки тряслись, как у самого трусливого зайца.
— Чтобы спросить: почему ты сбежала после первой же нашей совместной ночи? Оставив после себя лишь трусики, словно какая-то похотливая Золушка?! — он подошел совсем близко. Вынудил меня вжаться спиной в книжные корешки, прижался губами к моему пылающему лбу.
— Вы и так все знаете. Мне больше нечего вам предложить, — выдавила я.
Наши сердца бились громко и в унисон, оглашая библиотечную тишину судорожным стуком. Его сердце пульсировало на уровне моих ключиц, мое — отчаянно трепыхалось в районе его желудка. Они словно дрались, желая перестучать друг друга… Или вырваться на волю, пробив грудные стенки и слившись в едином, торжественном сердечном бое.
— Почему не отвечала на звонки? — он положил ладони мне на талию. Несмотря на нежные прикосновения, я чувствовала, что он зол. И тоже готов взорваться в любой миг. — Послезавтра я уезжаю…
