Дверь за осужденными закрылась, и хоганов каратель, погруженный в свои мысли, нечаянно вляпался рукою в чернильное пятно. Данное обстоятельство послужило причиной лекции, весьма далекой от литературы, а поскольку бестиарий был лектором хорошо изучен, матюги выходили на редкость сочными и нетривиальными. Но даже это не сильно омрачило радость Хопкинса от того, что правосудие таки восторжествовало и колдовка все же пойдет на костер…
Святое право тюремщиков – воспользоваться заключенной. А то, что в камере сегодня двое – так и Эртат не один. Он сегодня заступил на дежурство в полдень, и его смена как раз выпадала на приведение приговора в исполнение. Тюремщик уже слышал рассказы сослуживцев, дескать, девка-то, колдовка, недурна, хоть и рыжая, в самом соку, хорошо бы такую попользовать. И, подбив на развлечение еще троих, он пошел проверять правдивость молвы. Памятуя, что делать можно все, лишь бы лицо не попортить, он открыл дверь камеры:
– Ну шо, красава, развлечемся?
Спутник колдовки был тоже запримечен. А чего добру пропадать? Чернявый, симпатичненький, чистенький, ну да Эртат не на лицо любоваться будет… со спины сподручней…
Илас не сразу сообразил, что надо четверым тюремщикам, пришедшим в камеру, зато Эрден мгновенно свернулся напряженной пружиной, готовой к пуску в любой момент:
– Попробуешь – зубами горло перегрызу, – обещание, обращенное Эрденом к заводиле (Эртат дознавателем был сразу выделен как главный), напоминало рычание волкодлака, загнанного в ловушку.
Фьерра, уже осознавшая, что гости пришли сюда не цветочки нюхать, тоже ощетинилась, совсем не по-женски разминая кулаки. Трое тюремщиков уже подумывали: «А так ли хороши прелести рыжухи?» Но Эртат не внял предупреждению.
Походкой, как тюремщику казалось, хозяина жизни (а кто же он, как не бог для арестантов), приблизился к колдовке и без дальнейших разговоров получил свинг в челюсть, отлетев на добрую дюжину локтей назад. Вскинутый одним из тюремщиков арбалет избавил Эртата от дальнейшего знакомства с кулаком Иласа.
– Значит, по-хорошему не хотите?
Рыжая сделала шаг вбок, закрывая дознавателя и тем самым убирая его с линии обстрела. Маневр, значения которому не придал никто из стражей. А зря.
– Ну ничего… Сейчас, куколка, дернешься, всажу в тебя болт или в твоего дружка. Так что не кочевряжься, дай попользоваться добрым людям…
– Стреляй! – Мужской бас (блондину надоело писклявить по-женски, да и сейчас-то зачем уже) произвел впечатление на арбалетчика, палец которого на спусковом крючке дрогнул. Болт с чавкающим звуком угодил в правое подреберье, заставив Иласа дернуться и сделать шаг назад.
«Фьерра» недоуменно уставилась на новый элемент своего гардероба, торчавший из груди, вздохнула, а потом, крепко сжав пальцами, начала вытаскивать. Тюремщики сделались даже не бледными, они слились со стенами, серыми и онемевшими. Эртат замер с открытым ртом, и лишь прядь его волос, цвет которой изменялся на глазах от грязно-русого до мелового, свидетельствовала о степени его потрясения. Стражники впервые видели ходячую мертвячку. Ведь только их в байках и легендах не берет железо. Такие всю душу через рот выпивают.
Меж тем Илас достал болт и с презрением кинул его на пол.
– Ну выстрелили в меня, а дальше что?
Дальше был ритуальный танец раков: тюремщики со всей возможной скоростью, пятясь задом так, чтобы, не дай Хоган, не повернуться спиной к мерзопакостной мракобеске (тогда ведь нападет, на закорки сядет и горло выгрызать начнет), ретировались из камеры. – И арбалетик не забудьте! – Крик Иласа, полетевший вслед тюремщикам, придал им ускорения.
Загрохотавший замок оповестил узников, что хоть камера и осталась открытой, но дубовая основательная дверь коридора надежно заперта. И побег невозможен.
– Жаль. – Эрден, озвучивший общую мысль, задумчиво вертел в руках оброненный болт. – А я так надеялся…
Ошибка многих, ставящих на чет или нечет, красное или черное в том, что они забывают о зеро. А оно есть. И выпадает не один раз из 37, а именно тогда, когда его не страхуют.
Толпа – пестрая, шумная, бурливая, разноликая – кипела, приправленная новостью о казни мерзопакостной колдовки и ее полюбовника. Все и каждый норовили занять место на площади, чтобы ни в коем разе не пропустить столь интересное событие. Именитые горожане загодя устроились на балкончиках, выходивших аккурат на площадь. Кто-то при этом расположился у себя дома, кто-то под благовидным предлогом заглянул в гости к знакомым, да и остался до урочного часа (ну не толкаться же в галерке с простонародьем наравне, когда есть друзья с местами «в ложе»).
