Что я могу сказать… гостей тут любят. Светлая небольшая комната с помостом вместо кровати, с яркими циновками на бамбуковом полу, с бумажными шторами на окнах и нишей в стене вместо шкафа. Красиво, стильно, ничего лишнего.
Киан скользил по комнате, открывая двери:
— Здесь выход в сад. Здесь — уборная. Маленькая совсем, только умыться можно. Моются гости в купальнях, во дворце они просто потрясающие. Там есть и массажисты, и банщицы, и вообще все, что потребуется. Ужин я принесу в комнату, отдыхай. Если нужны какие-то вещи — только скажи, я немедленно отправлю кого-то в город за ними. Смотри, на стене шнур, если я понадоблюсь, дергай за него, я услышу колокольчик и приду в любое время дня и ночи.
— Со мной мой… слуга. Тайхан. Можно ли его забрать во дворец?
— Я уточню у распорядителя, лея. Думаю, это решаемо.
— Мои вещи в гостинице «Дивная роза». Я бы хотела, чтобы их принесли.
— Хорошо, я сделаю. Я тебе ещё нужен, лея?
— Нет. Я справлюсь сама. В саду гулять можно?
— Разумеется. Есть закрытые места, но тебя туда не пустят, не волнуйся. Отдыхай, ужин в семь, — он кивнул на красивые массивные часы с позолоченными фигурками двух журавлей на крышке.
Я с интересом разглядела и даже потрогала эту роскошь: в Шейнаре часы стоили баснословно дорого. Карманные, на цепочке, продавались уже давно, но они были крайне неудобны хотя бы потому, что традиционная ильхонская одежда не имела карманов. А вешать часы на пояс, как ключи или кошелек, почему-то люди не хотели. Большие часы были на башне магистрата, еще одни — на площади возле порта. А вот в дома покупали только богатеи. И уж точно они не поставили бы их в гостевую комнату. Кстати, у нас в школе часы были самые простые, без малейших изысков, и стояли они на полке в одном из учебных классом. Но мы все равно пользовались песочными, сделанными на заказ: их цикл как раз был равен времени урока. Удобно.
Хотелось переодеться, желательно — в любимые юбку и блузку. В кимоно, даже очень красивом, было неудобно. Но увы, пришлось смириться.
Оставив в покое часы, вышла в сад. Было очень жарко, зонтик остался в экипаже, солнце стояло высоко в небе, и я тут же поняла, что завтра в веснушках будет не только нос, но и шея. К тому же в этой части сада совсем не было деревьев, только ровные невысокие кусты, даже спрятаться в тень никак не получится.
Поэтому я почти бегом устремилась к красной лаковой беседке с круглой гнутой крышей. Там уже кто-то был, но это меня сейчас смущало мало.
— Привет, — сказала я юной девушке в простом белом кимоно и шелковым платком на черных длинных волосах. Девушка оторвалась от тетради, в которой что-то рисовала, быстро поглядела на меня золотыми, как у всех Кио, глазами и коротко кивнула. Даже подвинулась немного, явно намекая, что не против моего присутствия.
Везет мне как утопленнику! Я готова спорить на кошель рюпов, что это — та самая бунтовщица Юракай!
Во-первых, по возрасту она вполне годилась светлоликой во внучки. Во-вторых, глаза и явное сходство и с Кейташи, и с императрицей. Серьги в ушах золотые, тонкой работы, старинные и дорогие. Но вот одежда явно снята с какой-то служанки, да еще шелковые туфельки небрежно скинуты на землю, а крошечные босые ножки (бесспорно, совершенно очаровательные) нетерпеливо постукивают по деревянному полу беседки, что, вообще-то, абсолютно неприлично.
— Ну давай, читай мне морали, училка, — наконец вздыхает девчонка, выразительно закатывая глаза и откладывая тетрадь.
— Кто я, чтобы читать мораль Юракай Кио? — в тон ей отвечаю я.
Она удивленно смотрит на меня и вдруг хохочет, весело и заливисто.
— А ты совсем не дура, лея Мальва.
— Ты тоже, лея Юракай. Откуда ты меня знаешь?
— Это просто: ты рыжая. Я знаю, что бабка тебя ждала, в расписание заглядывала. И про школу твою рассказывала, какие там чудеса из всяких простушек выращивают. Так и знала, что эта старая цапля захочет от меня избавиться. Что ж, лучше уж школа, чем мешок на голову и в речку. Теперь ты — как догадалась?
Я с улыбкой перечислила свои наблюдения. Юракай быстро закрыла руками ушки и прикусила губу обиженно:
— Как я глупо попалась! Кстати, ты не права. Кимоно мое собственное, траурное. Я… скорблю. А она понять не могут.
— Скорбишь? — удивилась я. — По кому?
— Некоторое время назад был убит близкий мне человек. Любимый человек, — тихо сказала девочка, серьезно глядя на меня. — Понимаешь?
— Тебе… четырнадцать? — предположила я. — Я сочувствую твоей утрате.
Неужели она про Кея? Он ведь говорил, что отец объявил его мертвым. Нет, вряд ли. Что может связывать этого нахала с молоденькой девочкой? Узы родства разве что. Друзьями они, наверное, быть не могли. Хотя кто их знает…
— Если мне нет еще пятнадцати, разве я не могу любить? — горько спросила Юракай. — Разве любовь выбирает возраст? Разве от того, что я еще молода, мое горе становится меньше?
— Конечно, нет, — спокойно ответила я, вдруг почувствовав, что этот не по годам взрослый ребенок весьма одинок. — У горя нет ни времен, ни сроков.
