Хм-м-м… А мы смотримся…
Это даже как-то… Эстетично, что ли…
Он такой огромный, суровый и жесткий. Лед.
А я – маленькая, нежная и подвижная. Огонь.
– Вот видишь… – Матвей, как обычно, понимая меня без слов, мягко целует висок, не отрывая взгляда от нашего обнимающегося отражения в зеркале, – мы с тобой – одно целое. Что ты завелась, малыш? Все равно это когда-то должно было случиться…
– Ну вот что ты говоришь… – я все еще пытаюсь внести ноту здравого смысла в происходящее безумие, хотя уже не уверена, что из этого что-то путное выйдет. Матвей непрошибаем в своей толстокожести и бульдожести, – я старше тебя…
– Херня.
– Намного, Матвей.
– Вообще херня.
– У нас не будет детей.
– Возьмем из детдома.
– Господи! Ты сумасшедший! Твой отец никогда не…
– Мой отец надо мной никакой власти не имеет, – перебивает меня Матвей, – с тех самых пор, как изменил моей матери и женился на этой… Не важно.
– Матвей! – Пытаюсь воззвать я к разуму, – имеет! Он – невероятно богатый человек! Он…
– Он – всего лишь мой отец, – прерывает меня Матвей, – на его богатство я не претендую, малыш, у меня своих бабок дохрена.
– Только не говори, что он не может создать тебе проблемы, если пойдешь против его запретов, – усмехаюсь я.
Матвей выпускает меня из рук, усаживает на небольшой диванчик, стоящий тут же, в зоне релакса, садится напротив на пуфик.
– Блин… Мира, мне давно надо было с тобой нормально поговорить… – вздыхает он, запуская пятерню в волосы, – но все никак не получалось. То ты меня прогоняешь, то бегаешь от меня, то Турции-шмурции всякие, то вообще бандиты! Не угнаться за тобой никак! Даже предложение нормально сделать не дала!
Молчу, признавая его правоту.
У нас с ним действительно как-то все непонятно.
В первую очередь, потому, что я сама долго не хотела воспринимать его всерьез, изо всех сил гнала от себя. И кто-то другой не выдержал бы, сто процентов.
Но Матвей…
У него, наверно, гены носорога в крови, точно.
Потому что догнал, настоял, заставил с собой считаться.
И теперь мы точно поговорим.
Не уверена, что итог разговора Матвею понравится, конечно, потому что я в любом случае пока при своем мнении остаюсь.
– Мира, если ты думаешь, что мне не пофиг на мнение отца, – Матвей, чуть подуспокоившись, продолжает говорить уже более размеренным тоном, – то ты глубоко заблуждаешься. От родительской сиськи я еще в шестнадцать лет отпал, и первые свои бабки заработал тогда же, в порту, сисадмином.
Молчу, рассматривая его серьезное, такое притягательное лицо. Чуть сдвинутые к переносице прямые брови, искрящиеся вниманием глаза, твердый изгиб губ. Он небритый, опять. И мои щеки и шея это сегодня очень хорошо прочувствовали.
Матвей держит меня за руку, перебирает грубоватыми подушечками пальцы, неожиданно аккуратно поглаживая, словно что-то хрупкое, невероятно ценное.
Каждое его движение – суть внимание и любовь. Как я раньше не замечала? Он же с самого начала таким был…
А я…
Я настолько привыкла к обычным, самым проходным мужчинам в своей жизни, к тому, что они меня используют, так же, как и я их, естественно.
И потому долго, очень долго не замечала все эти крохотные, но такие отчетливые сигналы того, что рядом со мной человек непростой. Для меня непростой.
Что он относится ко мне по-другому. И я к нему тоже по-другому отношусь. Надо же, мне тридцать восемь, а в каких-то реакциях своих я засторопилась на двадцати годах, когда получила первый, самый болючий урок-прививку от доверия и любви.
– Мой отец… – Матвей делает небольшую паузу, вздыхает, словно подыскивая слова, а затем продолжает, – ты уже поняла, что он непростой. И он всегда был тем еще жесткачом. По отношению ко мне – особенно. Чтоб ты понимала, мы богаты были всегда. Еще прадед был нехилым партийным деятелем, много чего сделал для города. Его сюда по распределению когда-то из Мурманска направили, он тут и остался. Ну, и для семьи тоже много чего сделал. Понятно, что связи с тех пор перекрестные, и, по сути, на всех серьезных местах по-прежнему сидят люди, которые друг друга или с детства знают, или их родители общались, ну, и так далее… Новая элита, мать ее. Так вот, я в это понятие никогда не попадал. Мой прадед воспитывал деда по коммунистическим законам. Жестко. То есть, всего добиваешься ты сам, без помощи семьи. Воспитываешь в себе личность, и так далее. Потом, если будет интересно, почитаешь его мемуары, они уже кучу переизданий пережили. Дед так же воспитывал отца. И отец – меня. Так что я, Мира, нихрена не мажор. И все, что у меня есть, только мое. Та квартира, где ты была, машина эта, доля в бизнесе… Отец к этому отношения не имеет. И сделать мне ничего не сможет, перекрыть кислород не получится. Мой партнер, Леванский, сейчас по уровню влияния в городе на одной планке с отцом, и войну никто не будет провоцировать. Так что, на этот счет можешь быть спокойна. Я тебя сюда привез, просто отдавая дань традициям. С отцом ссориться не хочу, но, если он хотя бы попробует что-то сказать против моего выбора, то…
Матвей замолкает, чуть сильнее сжимает мои пальцы.
