– Так жара же на улице! А я к тому же ремонтом занимаюсь. По-моему, вполне имею право.
– А в остальные дни у тебя какие оправдания? Ты ведь каждый вечер приходишь с работы, и от тебя несет пивом!
Я вздыхаю. Она права. Я это признаю. Я действительно стал пить больше. Но знаю я и то, что на самом деле ее беспокоит вовсе не алкоголь.
– Ты ведь никогда на мне не женишься, правда? – спрашивает она тихим голосом, в котором угадывается то, что ответ она уже прекрасно знает – его знаем мы оба.
Я поворачиваюсь к ней. Она смотрит на свои руки, и я вдруг вспоминаю, как мне когда-то, еще в другой жизни, задали точно такой же вопрос. Тогда я для себя все решил раз и навсегда.
– Для меня брак не так важен, как для тебя, – отвечаю я.
Она скрещивает руки на груди:
– Тогда почему тебе сложно подписать какую-то там бумажку? У нас общий дом, а скоро и ребенок родится. Разве мы уже не связаны узами? Разве не так, а, Ник?
– Вот именно. Так какая разница, расписаны мы или нет?
Она теребит нижний край блузки.
– А все-таки разница есть.
Я допиваю пиво.
– Я и не жду от тебя понимания. Тебе ведь у нас повезло родиться в прямо-таки образцовой семье.
– Пожалуйста, вот только не надо глумиться над моей семьей.
– А я вовсе и не глумлюсь, – говорю я. – Прекрасно, что ты видела такой пример. Но у меня-то все было совсем иначе. Послушай, – я делаю шаг ей навстречу и обнимаю за плечи, – я ведь рядом, клею обои в детской, у нас с тобой отношения. Зачем нам еще какая-то шумная вечеринка, чтобы раструбить об этом на весь мир?
Она поднимает взгляд, и в нем вспыхивает искра надежды.
– Это ты про свадебную церемонию? Можно просто расписаться, если ты так хочешь. Мне никакие толпы не нужны.
Мне предстоит снова ее разочаровать, и я чувствую укол совести. Но я уже порядком устал повторяться. Она знает, чего я хочу, но будто нарочно снова и снова подталкивает меня к тому, чтобы я сделал ей больно.
– Да дело не только в этом.
Лора с негодованием всплескивает руками.
– Ну ладно, – говорю я. – Представь, что ты меня убедила. Представь, что после многолетних уговоров сыграть свадьбу я наконец делаю тебе предложение. Неужели ты и впрямь будешь счастлива, понимая, что единственная причина, по которой я это делаю, состоит в том, что я устал от всех этих разговоров? Неужели ты захочешь, чтобы я переступил через себя?
Лора скидывает с себя мои руки и всматривается в мое лицо. Этот беспокойный, ищущий взгляд мне знаком – так на меня уже смотрела и она сама, и другие. Те, кто ищет ответов и слов, сокрытых во мне, вот только я совсем не уверен, что они у меня есть.
А где-то в чужом саду раздается радостный детский крик.
Сам не знаю, что привело меня к ее двери, но пять пинт пива и бочка уязвленной гордости могут горы свернуть.
С Дэзом мы распрощались после последней кружки в «Фениксе». Он дошел до той опасной точки, после которой человек либо ударяется в сентиментальность, либо сжимает кулаки, но как бы там дальше все ни повернулось, в тот момент мне было не до того, чтобы ему подыгрывать. Я усадил его в такси и сунул водителю двадцатку.
Я остановился у ее дома на углу площади и посмотрел на часы на церковной башенке. Было уже за полночь, а с того момента, как она ушла из бара, прошло сорок пять минут. Свет в окнах не горел – казалось, за ними вовсе никого нет, но его могли выключить и по иным причинам.
Я пнул булыжник, выбившийся из мостовой.
Выхватил вейп и судорожно затянулся. Мне надо было срочно прийти в себя, и надежнее способа моментально разлить по жилам спокойствие не нашлось.
На вейп я перешел всего несколько недель назад, но уже понял, что ни в какое сравнение с сигаретами он не идет. И дело не только в непривычном потрескивании. Сигареты выглядят шикарно и напоминают о прекрасном прошлом, в них кроется нечто бунтарское и опасное. Джеймс Дин ни за что не стал бы позировать с вейпом. А грызть кусочек пластика – занятие печальное и убогое. Чувствуешь себя эдаким наркоманом без малейшего самоконтроля.
Я несколько раз обошел мощеную площадь, то и дело бросая на дом косые взгляды, на случай если за окнами начнется какое-то движение.
Где-то на пятом кругу из боковой улочки вынырнула фигура, и я сразу узнал Анну.
Я запнулся и ускорил шаг. Она притормозила, бросила на меня быстрый взгляд через плечо и поспешила к дому, и тут я понял, как угрожающе, должно быть, выгляжу со стороны.
Меня и самого это так ужаснуло, что с губ сорвалось хмельное «Эй!». Услышав его, она свернула к церковной ограде, нырнула в калитку и перешла на бег. Видимо, решила срезать путь.
– Эй! – крикнул я, бросившись следом. – Эй, Анна! Подожди!
Услышав свое имя, она испуганно оглянулась. Но, заметив меня, остановилась и, прислонившись к церковной ограде, закрыла глаза, тяжело дыша.
– Господи, – сказала она, прижав руку к сердцу. – Ты меня до смерти напугал.
– Это я, не бойся.
– Что ты себе вообще позволяешь?
– Я что себе позволяю? – Я распрямил плечи и втянул воздух, наполнив легкие до отказа. – А что себе позволяет твой хахаль, отпуская тебя домой одну во втором часу ночи?
