– Уж в чем в чем, а в непорядочности я бы его на твоем месте обвинять не стала. Как тебе не стыдно кричать и увязываться за одинокой женщиной в темноте!
– Так значит, вы с ним и впрямь встречаетесь?
Анна сощурилась:
– Да пошел ты.
– Выходит, ты еще на меня злишься.
Она расхохоталась:
– Сам быть со мной не желаешь, но и другим уступать не хочешь!
Я сглотнул:
– Неправда.
– Да что ты? А что ты тогда тут делаешь?
– Ты не понимаешь, – возразил я, спрятав руку в карман.
– Ошибаешься. – Анна расправила плечи и пригладила платье. – Ты ночуешь в моей постели, говоришь, что хочешь быть со мной, что порвешь нынешние отношения, а потом вдруг передумываешь, но не находишь в себе смелости сказать об этом словами. Письменно или устно. Но не переживай – я прекрасно все понимаю.
– Тебе так только кажется, но это неправда.
Она вскинула руки в негодующем жесте:
– А может, это тебе только кажется, что мне что-то там кажется, а на деле я думаю совсем иначе? Ты вообще понимаешь, что люди не умеют залезать друг к другу в головы? Вот почему они изобрели язык. Чтобы делиться мыслями. Попробуй как-нибудь на досуге.
– Ты же знаешь, что я к тебе чувствую.
Она прижалась спиной к церковной стене и вздохнула.
– После двух порций пива Ник становится нежным, прекрасным, таким, каким мне его доводилось знать. Но есть и другой Ник – виртуоз избеганий и молчания, и он-то постоянно напоминает мне о том, почему у нас так ничего и не вышло. – Ее голос зазвучал тише, и она отвела взгляд. – Я-то всегда думала, что все дело в религии, но на самом деле еще до встречи с тобой я бросила все ради того, чтобы быть с человеком. И сделала бы это снова.
Сердце в груди болезненно сжалось, будто в него ткнули лопатой.
– Красиво получилось, как ни крути, – задумчиво улыбнувшись, продолжала она. – У нас все закрутилось в жару – в жару и заканчивается.
– Мне очень жаль, – сказал я.
Она посмотрела на меня с нежностью:
– В том-то вся и беда. Я знаю, что тебе и впрямь жаль. И ты хочешь выговориться, но не находишь слов.
Я потер лицо ладонями.
– Ты меня понимаешь как никто другой.
– Но мне уже не девятнадцать, Ник. А тридцать пять, черт побери, и у меня есть ребенок. Я уже не могу тратить годы впустую.
– Мне очень жаль.
– Да, ты это уже говорил. – Она глубоко вздохнула. – А знаешь, что самое гадкое? Помнишь, я как-то спросила тебя, подхватишь ли ты меня на руки и трахнешь ли у стены? Спросила, сможешь ли однажды так сделать, потому что в глубине души понимала, что нет, никогда. Если только я сама не сделаю первый шаг. У тебя ведь нет ни грамма воли. Просто плывешь себе по течению.
– Лора беременна.
В ее взгляде что-то мелькнуло – то ли изумление, то ли боль, то ли отвращение, – и она опустила глаза.
– Вот это да.
– Я не знал, как сказать тебе об этом, не показавшись последней мразью. Хотя и без того ты именно так обо мне и думала.
– Поздравляю.
Я шагнул к ней. Поросшие мхом надгробья причудливо светились в оранжевых отблесках фонаря.
– Может, так оно куда реалистичнее. В жизни ведь не всегда есть место хеппи-эндам, правда?
Анна подняла взгляд на церковь и улыбнулась:
– Начинаю понимать, что конец – это и впрямь новое начало.
– Сама знаешь, мы бы попросту свели друг друга с ума.
Она заглянула мне в глаза, потом скользнула ниже, окидывая внимательным взглядом всего меня.
– Ты часто это говоришь, – заметила она. – Неужели ты и впрямь так думаешь?
Я провел рукой по волосам и задержал ее на затылке.
– А ты нет?
Она немного подумала и ответила:
– Мне кажется, твоя холодность поумерила бы мой пыл. Мы с тобой до того разные, что точно сумели бы остаться собой, а если бы соединились, то наверняка не обошлось бы без электричества.
У нас над головами глухо загудел колокол, знаменуя начало нового часа.
Анна посмотрела на меня:
– Думаю, вместе мы были бы великолепны.
